На следующий день Мэриголд лежала в постели, мама сидела рядом, а бабушка входила и выходила, стараясь показывать неодобрение, но слишком успокоенная и довольная, чтобы это у неё получалось. Было рассказано всё и даже больше. Теперь Мэриголд знала о миссис Делагард – бедной миссис Делагард, которая год назад потеряла единственного ребёнка и с тех пор была не совсем в себе. Просидев часами у постели своей маленькой девочки, умоляя её сказать хоть слово – просто одно слово. Помня, как отшлёпала Дилайт за день до её внезапной болезни. Не простив мужа, который был в отъезде, когда Дилайт заболела, и не нашлось никого, кто мог бы поехать за врачом в разыгравшуюся бурю.

«Бедную несчастную мать нужно пожалеть, – сказала мама, – но, милая моя, какие жуткие часы ты провела там».

«Некоторым из нас тоже пришлось не сладко, – мрачно заметила бабушка. – Мистер Донкин был уверен, что вечером видел тебя в автомобиле с двумя подозрительными мужчинами. Пропала лодка Тоффа Леклерка, и мы подумали, что ты уплыла на ней по заливу. Ради тебя прочесали всю страну, мисс».

«Боюсь, что я не подхожу на роль миссионера, мама, – всхлипнула Мэриголд, когда бабушка вышла. – Я не храбрая, не находчивая, не безмятежная… никакая».

Мама обняла её, горячо, нежно, понимающе.

«Это очень хорошая, прекрасная цель стать миссионером, дорогая, и, если, когда ты вырастешь, почувствуешь призыв к такому особому делу, никто не станет мешать тебе. Но лучший способ подготовиться к этому – просто научиться всему, что сможешь, получить хорошее образование и жить так счастливо и весело, как может жить маленькая девочка. Доктор Мериуитер была весёлым сорванцом, когда мы были подружками – сплошное баловство и сумасбродство».

Тётя Мэриголд продержала тёзку в постели целую неделю. В тот день, когда Мэриголд разрешили встать, мама пришла, улыбаясь, и сказала:

«В итоге твоя миссионерская попытка, кажется, удалась. Врач миссис Делагард говорит, что ей намного лучше. Она перестала твердить о Дилайт и простила мужа. Доктор Райан считает, что во многом она вполне разумна, и, если ей уехать для полной смены обстановки, она полностью излечится. Она сказала ему, что «прощена», и это убеждение, возможно, излечит больное место в её душе».

«Хм», – усмехнулась бабушка, впрочем, довольно мягко.

«Разве не странно, что она больше не зашла в комнату», – сказала Мэриголд.

«Вероятно, она забыла о тебе в тот же миг, как перестала тебя видеть».

«Я так боялась, что она придёт. Мне казалось, я всё время слышу её шаги снаружи. Поэтому я боялась подходить к двери. А она не была заперта, хоть я слышала, как поворачивался ключ».

«Наверно, он не повернулся полностью. Ключи иногда застревают».

«Как глупо было думать, что я заперта, когда могла убежать прямо сразу. Я была такой дурочкой… Но…».

Мэриголд вздохнула. После трёхнедельного состояния посвященности и отстранённости было как-то плоско и безвкусно возвращаться к обычной, не мемуарной жизни. Но образ нового абрикосового платья замаячил перед нею. А Сильвия ждала на холме – всепрощающая Сильвия, для которой не имело значения её короткое дезертирство.