Март 1935 года

Дорогой Марк,

был ли ты когда-нибудь так несчастен, что собственное горе, казалось, вот-вот раздавит тебя своей тяжестью?

Весна – пора возрождения. Земля пробуждается после ледяного сна и большими глотками вдыхает теплый воздух. Трава сменяет коричневый цвет на зеленый, а из почек появляются ослепительные лепестки.

Великое пробуждение природы было прекрасным, чего я не сказала бы о своем…

Перед Рождеством мы с Продом отмечали нашу первую годовщину. На чопорном ужине в «Ритце» присутствовали Диана с Мосли и несколько наших друзей. За дорогущей, но унылой трапезой последовало слишком много шампанского. Я испытала облегчение, узнав, что счет загадочным образом оплачен каким-то неведомым благодетелем. Мы заночевали в Ратленд-Гейт, чтобы не тащиться в наш Роуз-коттедж. Проснулась я с головной болью и поняла Прода, упорно называвшего это утренней инфлюэнцей.

Разница между нами заключалась в том, что я могла излечиться с помощью чудотворного эликсира моей мамы: сырые яйца, вустерский соус [30] и щепотка перца, тогда как Питер предпочитал изнывать от жалости к самому себе.

Когда наш бесплодный брак вступил в свою вторую весну, в моем сознании пышным цветом расцвели кое-какие догадки (зиму я провела в счастливом неведении). Я поняла, что мой муж – не только сплошное разочарование, но и бабник.

Интересно, что я поделывала бы сейчас, если бы приняла предложение руки и сердца Улыбчивого Хью [31]? Несомненно, нянчила бы малыша: у них с моей подругой Нэнси Битон, на которой он женился, уже родился ребенок. И конечно, не сидела бы сейчас за бриджем в лондонском доме родителей, наблюдая за тем, как мой супруг похотливо пялится на другую женщину. Женщину, которую я считала своей подругой. Я метала гневные взгляды на эту особу, одетую так, словно она явилась сюда прямо с барахолки.

Мэри Сьюэлл – жена биржевого маклера, еще более скучного, чем Прод, – спит с моим мужем уже несколько недель, а то и месяцев.

Мы предпочли организовать вечеринку с бриджем в Ратленд-Гейт, чтобы не тащить всю компанию в Роуз-коттедж. По крайней мере, так я это объясняла, хотя причина отчасти заключалась в другом: Сьюэллы живут по соседству.

Проду явно не хватает такта. Мероприятие проходит в удобной близости к дому его любовницы, но этого ему показалось мало: он еще устроил так, чтобы мы с ним не играли за одним столом. Хорёк! Он уже забыл, как вчера разбудил меня в четыре часа утра – мертвецки пьяный, стучал в дверь с тремя друзьями, требуя яичницу-болтунью. Я сделала ее с улыбкой, не желая демонстрировать его приятелям ворчливую, угрюмую особу, каковой стала. Сейчас, когда я смотрела на него, он не удостаивал меня даже притворной улыбки.

Внутри меня все сжалось, когда Прод посмотрел на свои карты и понял, что снова проиграл. Пьяный, он в такие моменты громко кричал, что его грабят. Игроки встали из-за стола и отошли подальше, чтобы не связываться с ним, – за исключением Мэри, которая принялась ворковать над его уязвленным самолюбием. Теперь они, конечно, в любую минуту ускользнут в сад на любовное свидание.

Единственным светлым моментом в моем браке была служба Прода. Мне уже несколько недель не приходилось общаться с судебными приставами – правда, не за горами наша очередная встреча с этими сборщиками долгов, обладающими хорошими манерами.

Откашлявшись, я взглянула на свои карты. Из-за подступивших слез черная масть сливалась перед глазами с красной. Сделав глубокий вдох, я сдержалась и не заплакала. Все ждали, когда я сделаю ход – как в игре, так и в жизни.

– Я пас, – положив карты, я взглянула на Энтони, мужа Мэри, сидевшего за моим столом. – Налить вам выпить?

Господи, как жаль нас обоих!

Энтони посмотрел на меня, наморщив лоб. По-видимому, он собирался отказаться, но, переведя взгляд на флиртующую парочку, кивнул. Бедняга выглядел столь же подавленно, как и я.

Я старалась казаться бесстрастной, наблюдая за нежностями моего мужа и его любовницы, однако даже для меня это было слишком. Я не Диана, чья выдержка при встрече с любовницами Мосли заслуживала премии «Оскар». Как ей это удается?

Я встала и, пригладив платье на животе, направилась к поставцу. Этот плоский живот – еще один бесконечный источник моих мучений. Как новая жизнь может зародиться во мне, если Прод сажает свое семя в другом саду?

Моя рука дрожала, когда я наливала напитки. Однако мне хватило хладнокровия, чтобы намеренно не предложить выпивку мужу. Все мои неудачи вместе со льдом высыпались в бокал. Бонус! Прошло чуть больше года с тех пор, как меня переполняли наивные мечты. Тогда я ожидала, что к этому моменту уже стану матерью. Вместо того чтобы наливать виски, мне следовало бы качать ребенка.

Вместо того чтобы ухаживать за Мэри, Проду следовало бы ухаживать за мной.

Ну что в ней такого, чего нет у меня? Деньги. Ребенок. Книга, которая лучше продается. Прекрасные манеры.

Возвратившись за свой стол, я подала Энтони напиток, который он жадно проглотил. Я потягивала виски, притворяясь, будто интересуюсь игрой. Но мой взгляд постоянно устремлялся к Проду и его любовнице.

Мое терпение кончилось, и я медленно поднялась. Покачнувшись, я схватилась за стол. А что произойдет, если я сейчас упаду в обморок? Прод забеспокоится? Оттолкнет Мэри и бросится ко мне? Идея нелепая, по-детски наивная – я это знала. Но мне было все равно. Я хотела упасть, хотела, чтобы Прод обратил на меня внимание.

Тяжесть, лежащая на моем сердце, тянула вниз, а приличествующая мне сдержанность ослабла под воздействием большого количества виски. Так что я решилась. И с тихим вздохом осторожно сползла на турецкий ковер в притворном обмороке.

Лежа на полу, я слышала, как Энтони звал Прода и как тот пренебрежительно ответил:

– Нет повода волноваться. Она лишь старается привлечь внимание.

Он поднял меня и понес из гостиной. Год назад мой муж точно так же подхватил меня на руки, когда я вышла из кэба, и перенес через порог нашего дома. Тогда он был внимательным, страстным, веселым. А сейчас без всяких церемоний положил меня на кровать и повернулся к выходу.

– Не уходи, дорогой, – кротко произнесла я, но голос мой дрожал. Я оперлась на локоть, стараясь выглядеть так же соблазнительно, как Мэри.

Питер прищурился и сделал шаг к двери.

– Постарайся больше не позорить себя. И меня.

Я села прямо.

– Так это я тебя позорю? Это я флиртую на глазах у наших друзей и всего Лондона? Ты, по крайней мере, мог бы встречаться с любовницей за закрытыми дверями, как подобает джентльмену. Или тебе настолько трудно скрывать свою истинную натуру?

– Не пытайся притворяться, будто тебе не все равно, Нэн, – насмешливо возразил Питер. – Никто не поверит, что у Ледяной Королевы, у этого Каменного Сердца, есть хоть какие-то чувства.

Да, есть! И я уже привязалась к мысли, что влюблена в него. Как это несправедливо – назвать меня Каменным Сердцем! Это имя я дала своей сестре Юнити из-за ее нацистских пристрастий. Но услышать его в свой адрес, да еще от Прода… Пока я раздумывала, не швырнуть ли в него лампу, он повернулся ко мне спиной и направился к двери.

– Ты ублюдок, – на глазах закипели сердитые слезы, а руки сжались в кулаки. – Ты бросаешь меня здесь ради нее.

Питер медленно повернулся.

– Назови хотя бы одну причину, по которой я должен остаться.

– Ты мой муж. Я твоя жена. У нас есть долг друг перед другом.

– Этого недостаточно.

Я заскрежетала зубами, стараясь не разразиться гневной тирадой. Но слова, долгое время запертые в моей душе, вырвались наружу. Слова, которые я хранила только для себя. Слова, которые я кричала каждый месяц, обнаруживая, что надежды тщетны.

– Я хочу ребенка.

– Проблема не во мне, – заявил Питер, стукнув себя в грудь.

Как надменно он это произнес! Интересно, почему он так уверен?

– Ты определенно не соответствуешь ничьим представлениям об идеальном отце. И все же я не могу зачать одна.

Мой голос дрогнул. Мне стало стыдно за то, что я открыла перед ним свои необузданные эмоции.

– Тогда задирай юбку.

Он приблизился. Руки у него были сжаты в кулаки, как и мои.

– Что? – я задохнулась.

– Ты же хочешь ребенка, – произнес он тихо и сердито, теребя пряжку своего ремня. – Задирай свою чертову юбку.

Я помотала головой, поджав под себя ноги. Казалось, мою грудь придавили булыжником.

– Нет, только не так.

– Тогда вообще никак.

Питер бросился вон из комнаты, а я осталась плакать в подушку. О, как я хотела бы переписать историю своей жизни!

Сбежать.

Сбежать от Лондона. От Прода. От неудач.

Оставить все это позади… Даже мое детство, полное соперничества, обид, разногласий, когда я чего-то желала, но никогда не получала, – даже оно и близко не походило на тот ад, в котором я оказалась сейчас!

Дорогой Марк!

Я тоскую по дням нашей юности, когда мы собирались в Свайнбруке и доводили Па до безумия. Из всех наших друзей он больше всего любил тебя, потому что ты рано вставал и отправлялся с ним на охоту. Всякий раз, снимая крышку с серебряного блюда за завтраком, я слышу голос Па, который говорит тебе, что на завтрак – мозги. О, как мы тогда хохотали!

Здесь, в Свайнбруке, мы с сестрами и братом, а также с няней Блор постоянно затевали разные шалости. Я так скучаю по тем временам! Особенно когда прохожу по комнатам и вижу старый шкаф, в котором мы устраивали девичники.

Скоро я вернусь в Роуз-коттедж. Пэм снова уедет за город, где управляет фермой Брайана Гиннесса. Правда, она подумывает об отставке. Лично я сделала бы это сто лет назад. Не могу себе даже представить, насколько это неловко – ухаживать за животными Брайана, когда наша сестра бросила его.

Джессика неохотно готовится к своему дебюту, и бедная Дебора останется совсем одна. Она будет предоставлена самой себе – если только Ма не позволит ей следовать за Джессикой по пятам.

Тома нет, он занят тем, чем обычно занимаются молодые люди. Для меня это тайна за семью печатями.

Юнити остается в Германии – стоит ли удивляться? Ничто не способно оторвать ее от любимого фюрера. Скажу тебе, Марк, очень странную вещь. Прошлой зимой, ненадолго приехав домой, она привезла портрет Гитлера с автографом и поставила на свой ночной столик. Несомненно, она целовала его каждую ночь перед сном. Я с трудом преодолела сильное искушение украсть портрет и спалить в камине.

Диана часто навещает Юнити в Германии и якшается с окружением Гитлера, чтобы продвинуть Мосли. Не понимаю – неужели им не противно? Юнити постоянно просит меня приехать и познакомиться с ее усатым «очаровательным» фашистом. Я вынуждена изображать восторг по поводу будущего визита, хотя предпочла бы сжечь бумагу, на которой писала тот ответ. На прошлой неделе я отправила Юнити письмо, к которому приложила карикатуру на нее. Костяная голова. Каменное сердце. Как думаешь, я слишком резка? Ну просто не смогла сдержаться.

К счастью для меня, Юнити слишком самодовольна и потому сочла мой пассаж безобидной шуткой.

С любовью,

Нэнси

– Ты полагаешь, Бобо познакомила Гитлера со своей крысой? – спросила я свою сестру Джессику насчет Юнити.

Джессика стояла на табурете в своей спальне, пока наша портниха втыкала булавки в ткань. Скоро Джессику представят ко двору, и пришло время для последней примерки платья.

Мама все еще находилась в Германии, но планировала вернуться домой в срок, чтобы увидеть, как Джессика делает реверанс перед королевой. После этого сестра вихрем закружится по Лондону, как это обычно бывает у дебютанток. Я с радостью составляла компанию Джессике и участвовала в примерке, лишь бы находиться подальше от Прода. Мы почти не разговаривали после той вечеринки с бриджем, состоявшейся неделю назад. А вчера я получила счет из маленького итальянского ресторана, где он, должно быть, угощал Мэри вином и ужином, – три бутылки кьянти вылакала точно не я!

– Как ты думаешь, крыса заберется на фюрера? – слова Пэм отвлекли меня от невеселых размышлений.

– Ма это не одобрила бы, – вставила Джессика.

– А как все прошло бы, если бы она одобрила? – мечтательно произнесла я. – «Фюрер, старина! Рада познакомиться с вами в этот чудесный денек! В остерии подают луковый суп. Может быть, сходим туда?»

Джессика согнулась пополам от смеха, сломав булавки, воткнутые в платье, и заработав выговор от портнихи.

– Осторожно, Декка, ты уколешься. Ты же не хочешь, чтобы на этом хорошеньком платье расплылось красное коммунистическое пятно?

– О, я несчастная! Ведь ему положено быть непорочно белым.

Новый взрыв смеха привлек внимание самой милой из девочек Митфорд – младшей сестрички Деборы. Она заглянула в комнату, желая знать, что здесь происходит. Вместе с ней вошли две собаки Па. Милли и Лотти, лежавшие возле меня, подняли головы, угрожающе засопев, как это свойственно французским бульдогам. Точно так же веду себя и я, когда Прод глазеет на какую-нибудь шлюху, виляющую бедрами.

– Тсс! – сказала я, погладив собачек, и указала Деборе на место рядом со мной. – Скоро ты тоже будешь стоять на этом табурете, стойко перенося подготовку к представлению ко двору.

– Я не намного младше Джессики, – она одарила меня улыбкой херувима, не ведающего обо всех мерзостях, которые преподносит жизнь…

– Конечно, – я с трудом улыбнулась в ответ, стараясь прогнать мрачные мысли. Подняв с пола лоскут тюля, я накинула его на голову и сделала пируэт.

– Похожа на нашу дорогую Хонкс? – Я захлопала ресницами и изящно изогнулась, подражая Диане, которая несколько месяцев назад позировала в образе Венеры для серии фотографий мадам Йевонд.

– О, Леди, будь добрее, – сказала Пэм. – Эти портреты просто потрясающие.

– В самом деле потрясающие, – вторила ей Дебора.

Как это трудно – быть младшей из семи детей Митфордов, да еще иметь и пятерых старших бесконечно самоуверенных сестер! Бедная Дебо! Лишь наш брат Том обладает сомнительным даром двуличия: он абсолютный хамелеон и подстраивается под любую компанию. С Дианой Том обеими руками голосует за фашизм, но за ее спиной называет Мосли Людоедом, а Гитлера – истеричным ребенком.

Джессика молча изучала меня в зеркале. Встретившись взглядом с ее прекрасными, сияющими голубыми глазами, я подумала: только бы ее радость не отравил мужчина, как это случилось со мной. Теперь уже дважды – сначала Хэмиш, затем Прод.

– Дорогая Декка, – сказала я, – ты будешь первой красавицей среди дебютанток в Букингемском дворце. И конечно, мечтой каждого холостяка.

Мои сестры согласились, прекрасные портреты Дианы были позабыты, и Джессика широко заулыбалась, глядя на белый атлас платья, в котором ей предстояло приветствовать королеву.

Я отбросила тюлевый лоскут, вспоминая декабрь и тот последний раз, когда семеро отпрысков Митфордов собрались на балу в Ратленд-Гейт. Среди гостей присутствовали важные шишки, в том числе Черчилль, но, слава богу, обошлось без Сьюэллов. А когда бал закончился, мы все разошлись в разные стороны.

Я снова попыталась отогнать унылые мысли. Может быть, выйти на воздух? Я поднялась:

– Пойду погуляю с собаками, прежде чем нас позовут ужинать.

– Я с тобой, – Пэм всегда была рада пройтись, хотя ее нога так и не пришла в норму после полиомиелита, перенесенного в детстве.

– Буду рада компании.

С самого рождения Пэм я шутливо укоряла ее в том, что она разбила мою жизнь единственного ребенка в семье. Однако сейчас я радовалась ее обществу. Трудно оставаться наедине с мрачными безднами моего разума.

Во дворе одна из служанок перевернула корыто для мытья посуды, выливая его содержимое.

– Помнишь, как Юнити в детстве забиралась на корыто и выкрикивала приказания, словно была королевой Свайнбрука? – со смехом спросила Пэм.

– Да.

Я тоже рассмеялась – да так, что на глазах выступили слезы. Пэм еще не знает, но из этого воспоминания только что родилась удачная идея для начальных глав «Потасовки». В них мой персонаж Евгения, двойник Юнити, выкрикивает оскорбления в адрес народа и восхваляет Союз джекорубашечников и их лидера, Джека. Я водружу Евгению на корыто! О, пародия будет очень комичной, и, конечно, сестры сочтут ее забавной. Чтобы они наверняка распознали мой шарж, я могу добавить няню, которая дергает Евгению за юбку и велит той слезть с корыта. Именно так делала няня Блор, когда Юнити была маленькой.

Дорогой Ивлин!

Вот и наступил этот день – двадцать пятое июня. Вершина моей карьеры? Думаю, нет. «Потасовка» получила несколько хороших рецензий. Другие, не столь доброжелательные, я предпочитаю игнорировать, следуя твоему доброму совету. В момент выхода собственной книги всегда испытываешь тревогу и радостное волнение одновременно. Как ты с этим справляешься?

Этот роман, над которым я трудилась много месяцев, выжал из меня немало пота, крови и слез; благодаря ему подушечки моих пальцев покрыты мозолями, а глаза слипаются от бессонных ночей. И теперь, положив законченную книгу к ногам читающей публики, я ощущаю облегчение и дискомфорт. Увы, такова судьба писателей.

И конечно, следом начинают мучить вопросы. Будет ли книга продаваться? Или она провалится? Мы, писатели, хотим, чтобы каждое наше следующее издание имело больший успех, нежели предыдущее. Если этого не происходит, вся карьера может быть загублена. Пожалей меня, старина, потому что я вся на нервах.

Головокружительный водоворот летнего сезона замечательно отвлек меня от моего неудачного брака.

В день выхода «Потасовки» я прошлась по книжным магазинам Лондона. Я указывала на обложку покупателям, которые меня не узнавали, и пряталась за полками, пританцовывая, когда они оплачивали покупку. Понравится ли книга читателям? Посоветуют ли они своим друзьям прочитать ее? Воспримут ли меня всерьез, или над романом будут насмехаться, как над полной галиматьей? Я хотела бы, чтобы читатели поняли политические намеки и юмор, задумались о состоянии наших дел, о возвышении фашизма и о том, как он влияет на все аспекты нашего общества. Может быть, я ожидаю слишком многого? Конечно, я понимала, что «Потасовка» понравится не всем. Даже те, кто пришел в восторг от «Рождественского пудинга», могут счесть новый роман слишком резким и неприятным.

Несмотря на натянутые отношения с Дианой и Юнити, усугубившиеся из-за книги, я надеялась на их поддержку. Рассчитывала, что они увидят в «Потасовке» философскую сатиру и даже предсказание.

Диана, однако, не отвечала на мои телефонные звонки и письма. Ма, выступавшая посредницей между нами, доложила, что Людоед, крайне недовольный книгой, не разрешил сестре общаться со мной. Ну что же, выходит, я правильно дала ему кличку.

На одном из экземпляров я сделала дарственную надпись для Юнити «Моему дорогому Каменному Сердцу» и попросила Тома передать его – он собирался навестить сестру в Мюнхене. Я молилась, чтобы она не рассердилась так же, как Диана. Правда, надежды на это было мало. Уж если я ошиблась насчет менее фанатичной сестры, то пламенная Юнити и вовсе будет вне себя от ярости.

Через несколько дней после выхода книги я отправилась на домашний прием к лорду Бивербруку. Я хотела хорошо провести время, но имелась и другая цель. Его светлости принадлежало несколько газет, и в одной из них я планировала увидеть рецензию на «Потасовку» – возможно, даже хвалебную, если я пообщаюсь с бароном в неофициальной обстановке.

В окна утренней комнаты его светлости проникали солнечные лучи. На буфете были разложены лепешки и тосты, вареные яйца и бекон. Кажется, все шло хорошо: мне явно удалось произвести приятное впечатление. Рядом со мной за столом сидели другие гости, как и я, оставшиеся ночевать после вечеринки. Я поднесла к губам чашку чая и вдруг замерла: мой взгляд упал на лежавший возле тарелки Прода свежий номер «Дэйли экспресс» (издания хозяина дома), который любезно предложили гостям для чтения за завтраком. С первой страницы на меня смотрело знакомое лицо.

Юнити.

Я прочитала заголовок: «Дочь пэра, приглашенная Штрейхером [32] в качестве гостя, произносит речь на нацистском митинге в Гессельберге [33]».

О господи… Что, если лорд Бивербрук снабдил нас этими газетами не из любезности, а чтобы унизить меня? Да, после такого заголовка, выставляющего мою сестру в ужасном свете, мой сатирический роман «Потасовка» обречен. А ведь до этой минуты я считала, будто мы с лордом поладили.

Обведя взглядом стол, я увидела газету в руках у большинства присутствующих. Краска прилила к моим щекам. Итак, все читают за завтраком о моей сестре, которая восхваляла Гитлера и его нацистов перед двухсоттысячной толпой. Я снова посмотрела на снимок, и мне стало дурно. Юнити стояла на трибуне, вытянув руку в нацистском приветствии. Это не просто влюбленная девушка, следующая за мальчиком, от которого она без ума. Это… Я не находила слов…

– О, дорогая, разве вы не знали? – леди Диана Купер, любовница Бивербрука и близкая подруга моей сестры Дианы, видимо, заметила, как я покраснела. Она покачала головой, и в ее глазах я увидела жалость. Интересно, это искреннее сочувствие или намеренная жестокость?

– Конечно. – Я тихо натужно засмеялась и взялась за свой тост, надеясь, что с этой темой покончено.

– Вы читали ее письмо к Юлиусу Штрейхеру в «Штурмовике»? – осведомилась леди Купер с потрясенным видом.

– Нет.

Я узнала об этом послании Юнити из письма Джессики, но не смогла заставить себя прочесть его. Однако Джессика передала мне суть… Юнити заявила, что ненавидит евреев и во всем поддерживает нацистскую партию.

Диана Купер расплылась в вежливой улыбке:

– Ну что же, передайте мой привет Юнити, когда увидите ее в следующий раз.

Я кивнула, чуть не подавившись тостом, который показался мне сухим и безвкусным.

В Роуз-коттедж мы возвращались в молчании – лишь поскрипывал наш автомобиль, знававший лучшие дни.

Я удалилась от общества, спряталась от мира, и мне было все равно, как это воспримут. Всю следующую неделю я много раз начинала письмо к Юнити. В конце концов мне удалось написать нечто сносное. Единственное, что я могла сделать, – это обратить все в шутку.

Затем мы сбежали на континент. Я надеялась, что каникулы с Продом в Амстердаме и Италии смягчат душевную боль. Однако это не помогло.

Мы сидели за ланчем с друзьями под тентом, на фоне сверкающих вод Адриатики (в палаццо отца Прода). После трапезы я удобно устроилась с книгой в шезлонге, но тут ко мне обратился муж.

– Это от твоей матери, – наморщив лоб, он протянул мне желтую телеграмму.

Телеграммы часто приносят плохие вести. Схватив ее, я быстро прочитала: «ДИАНА ПОСТРАДАЛА В АВТОКАТАСТРОФЕ. В БОЛЬНИЦЕ. С НЕЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. МА»

Но если Диана так сильно пострадала в автомобильной катастрофе, что очутилась в больнице, как же с ней может быть все в порядке?

– О боже!

Хотя мы с сестрой и не разговаривали, я беспокоилась о ней. В конце концов, кровь – не вода.

– Давай пригласим Диану пожить в палаццо, пока она будет выздоравливать?

Прод предложил это с радушным видом – и я подумала, что это не его идея, а моего свекра. Ну что же, в любом случае за ней стоит не только человеческая душевность, но и чувство долга передо мной. Ведь если Диана и приедет, то не одна: она отправлялась на встречу с Мосли, с которым собиралась провести каникулы.

– Это возможно. – Я сложила телеграмму и сунула ее в карман.

– Ты не хочешь позвонить?

– Нет.

Прод подал мне бокал шерри.

– Увидев телеграмму, я подумал, что тебе, вероятно, захочется выпить.

С этими словами он похлопал меня по плечу – редкое проявление нежности.

Медленно прихлебывая шерри, я благодарно улыбнулась Питеру. После моего бегства в Свайнбрук и возвращения в коттедж мой муж стал больше внимания уделять работе. Он проводил меньше времени с Мэри – по крайней мере на виду у всех – и ограничивал себя в выпивке. Несколько раз мы даже занимались любовью в надежде зачать ребенка. Это слегка напоминало ранние дни нашего брака.

– Жизнь так мимолетна, – задумчиво сказал Прод.

Я приготовилась выслушать длинную лекцию, сотканную из теологии, религии и мирских мотивов. Да, в этом отношении Прод не изменился. Но он в кои-то веки молча сел рядом и обнял меня за плечи.

Тепло его тела, вкус шерри, эмоции от плохих новостей заставили меня забыть, что в Лондоне любовница Прода ждет его возвращения. Сейчас, здесь, он был моим.

Ноябрь 1935 года

Дорогой Марк!

Я убегаю из дома – и от Питера, – чтобы провести несколько мирных недель в Париже с Ма, Джессикой и Деборой. Собираюсь побаловать себя каникулами вдали от моих проблем. Ты можешь спросить, что за проблемы могут быть у чуда в перьях вроде меня? Ну что же, я расскажу. Только обещай сжечь это письмо по прочтении. Помнишь, я писала тебе перед свадьбой о своем счастье? Беру свои слова обратно. Счастье – это иллюзия.

В довершение всего, я убеждена: как романистка я потерпела неудачу. «Потасовка» вызвала так много критических рецензий, что я совсем расстроилась и раздумываю, не бросить ли вообще писать. Как ты считаешь? Ответь честно.

Продажи книги рухнули в бездонный мрак Темзы. Кстати, о реке: ты даже не представляешь, как низко я пала. На прошлой неделе вместо того, чтобы писать, я провела полдня в своем лондонском коттедже, глядя на Темзу. Я ожидала, когда мимо проплывет чье-нибудь тело, чтобы позвать лодочника, в обязанности которого входит подбирать утопленников. Тебе известно, что есть такая должность? Я узнала об этом случайно. Когда в понедельник наконец появилось тело – распухшее, лицом вниз, – я подождала, пока оно уплывет к другому берегу реки. Я рассудила, что лодочник получит целых одиннадцать шиллингов, а не десять, если ему придется пересечь Темзу. Полагаю, это вполне заслуживает дополнительного шиллинга.

В любом случае, мой дорогой друг, именно в ту минуту я поняла, что мне нужно сбежать в Париж. Хотя, честно говоря, вряд ли это что-нибудь изменит.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Джессика дотронулась до моей щеки кончиками пальцев и нахмурилась.

– Просто устала от путешествия, – солгала я с улыбкой, отводя ее руку, и прошла вглубь съемной парижской квартиры с высокими потолками и желтыми, как масло, стенами. Мои каблуки цокали по деревянному полу. – Мне нужно выпить воды. – В горле у меня вдруг пересохло, как будто вот-вот вырвет.

– Виски – вот что тебе нужно, – возразила Ма.

Я сняла пиджак и швырнула его на кресло, прежде чем рухнуть туда же. В гостиной пахло свежими цветами – гардениями, розами и другими, вазы с которыми стояли повсюду.

– Тогда, пожалуй, виски с содовой.

Я откинула голову на спинку кресла и, прикрыв глаза, медленно втянула воздух.

Мне никогда не бывало дурно во время путешествий. И еще со времен, когда я была ясноглазой девочкой-подростком, все мои неприятности непременно заканчивались, лишь только я ступала на парижские улицы. Однако сейчас я плохо себя чувствовала вовсе не из-за путешествия и мои проблемы не рассосутся сами собой.

Я ощутила дыхание Джессики, наклонившейся надо мной.

– Ты собралась умирать, Нэн? – поддразнила она.

Мне удалось выдавить улыбку:

– Не сегодня.

Ма сунула мне в руки виски с содовой.

– Ты что-нибудь ела? Чтобы хорошо себя чувствовать, необходимо питаться.

– Ела, – солгала я.

Ма поджала губы.

– Я закажу что-нибудь по телефону.

Я отхлебнула виски с содовой, но мне стало хуже.

– Я могу подождать, когда мы пойдем ужинать.

– Тогда немного свежего воздуха.

И Ма потащила меня за руку из кресла к открытому окну, из которого открывалась роскошная панорама Нового моста. За Сеной виднелись Лувр и Пале-Рояль. Легкий ветерок ласкал мою кожу.

Я жадно вдыхала воздух, воображая, будто сейчас лето.

– Ты выглядишь так же, как я пару месяцев назад, перед отъездом из Германии, – задумчиво произнесла Джессика. – Юнити и Диана просили меня остаться на митинг в Нюрнберге и познакомиться с Гитлером на каком-то грандиозном обеде. Нет уж, благодарю.

После того митинга в газетах появились фотографии Юнити и Дианы с кричащими заголовками. Слава богу, Джессика избежала этой участи и семье Митфорд не пришлось краснеть еще и за третью дочь, связавшуюся с Гитлером и его бандой головорезов.

Я снова жадно вдохнула свежий воздух, и боль в животе и сердце стала ослабевать.

Перед прибытием в Париж я была уверена – на этот раз абсолютно уверена, – что наконец-то, через два года после венчания с Продом, я забеременела. Но я ошиблась. Менструация началась неделю назад, опоздав более чем на месяц, и проходила тяжело и болезненно. Может быть, у меня случился выкидыш?

Узнав, что ребенка не будет, я поспешно согласилась присоединиться к сестрам и маме в Париже, не желая отмечать годовщину своей свадьбы с Продом дома. Не вижу смысла праздновать свою ошибку.

Наши короткие каникулы прошлым летом были мимолетными во всех отношениях. Вернувшись в Англию, Прод возобновил роман с Мэри и делал это совершенно открыто. Друзья, которые прежде старались не замечать мою ситуацию, теперь с трудом скрывали жалость. Я получала письма от самых дорогих мне людей, особенно от Марка, – о, какую боль мне причиняло сочувствие, сочившееся с их страниц.

Дебора, выйдя из смежной комнаты, воскликнула:

– Я так рада, что ты приехала! Как скучно было без тебя!

– Ты хочешь сказать, что я такая же нудная, как Прод? – взвилась Джессика.

Я вся сжалась. Одно дело – сознавать, что ты замужем за скучным дураком, и совсем другое – услышать это от других. Особенно если эти другие – твоя любимая сестра.

– О нет! Ты вовсе не такая неотесанная! Но если ты еще раз начнешь разглагольствовать о разделении богатства и труда, я выкину тебя в окно.

Дебора присоединилась ко мне у окна и заключила в объятия.

– Ну-ну, девочки, леди не выбрасывают друг друга из окон и не сравнивают себя с мужчинами.

Старая добрая Ма – она всегда делала нам замечания. Холодно глядя на меня, она больше не спрашивала, когда же мы с Продом собираемся создать полноценную семью. И я не могла решить, чувствую ли обиду или облегчение.

– А теперь ступайте и приведите себя в порядок, дорогие.

Облегчение, решила я. Жалость мамы не всегда была доброй.

Дорогой Марк!

Вернуться из Парижа в такое время! Англия в трауре, и я тоже. Не только из-за кончины короля Георга (да здравствует король!), но и потому, что, кажется, все подходит к концу.

Мне вспомнилось то время – с тех пор будто прошли века, – когда я сунула голову в духовку из-за Хэмиша. Позволь я тогда газу завершить дело, сейчас мне не пришлось бы так мучиться.

Согласится ли Прод на развод? Боюсь, что нет. Он слишком любит брать деньги из моего кошелька. Кроме того, от старых привычек избавиться трудно. И ему, и мне.

Все знают о Мэри Сьюэлл, да и обо всех других дамах, подпавших под его чары. Мэри все еще поддерживает связь с ним, чего я не понимаю. Ведь когда-нибудь глупые шутки и подмигивания надоедят и не останется ничего, кроме зануды с пустым взглядом. Возможно, некоторым женщинам это нравится.

Измены Прода известны столь широко, что нет необходимости разрабатывать хитроумный план, как это сделал Брайан Гиннесс, чтобы развестись с Дианой. Ему потребовалось устроить так, чтобы его увидели с женщиной, которая не является его женой. И в результате суд поверил, будто это Брайан, а не его супруга хочет расторжения брака. Мне, наверное, получить развод будет легче. Правда, нелегко уговорить на него Прода, ведь он так упрям.

Еще недавно я верила, что брак – это всё и что мой долг – сделать его успешным. Теперь же я знаю, что некоторые сломанные вещи нельзя починить. И слышу похоронный звон.

Прости меня, мой дорогой Марк, ведь когда-то я уговаривала тебя жениться. Надеюсь, ты извинишь меня за то, что я желала тебе зла.

P. S. Сожги после прочтения. Август 1936 года

– Миссис Родд, – судебный пристав вручил мне пачку писем. – Мы встретили на улице вашего почтальона.

Я кивнула, впуская его с коллегой в дом. В распахнутые настежь окна врывался легкий ветерок, наполненный ароматами сада с примесью какого-то неприятного запаха – вероятно, с Темзы. Приставы сняли шляпы. Вид у них был менее смущенный, чем два года назад, в первые наши встречи при подобных обстоятельствах.

– У вас есть те булочки?

Я кивнула:

– Поставить чайник?

У меня чесался язык – так хотелось сказать, что они могут найти Питера либо в его клубе, либо у Мэри Сьюэлл. Им стоило бы прямиком отправиться туда, арестовать его и засунуть в тюрьму для должников на достаточный срок, чтобы я сумела уплатить его долги и мы начали бы все сначала.

– Да, мэм, это было бы неплохо, совсем неплохо.

Оставив их в гостиной, я поспешила на кухню с письмами. Водрузив на плиту чайник, я просмотрела конверты. Один привлек мое внимание: на плотной бумаге красивым почерком было написано мое имя.

Сломав печать, я его открыла.

Будем очень рады, если Вы примете приглашение на открытие

«Дж. Хейвуд Хилл лимитед»,

организованное Хейвудом Хиллом и Энн Гаторн-Харди.

Керзон-стрит, 17, Лондон

Они сделали это! Я хотела броситься к своему письменному столу, где хранился мой дневник, чтобы отметить дату и время. Но не могла обнаружить свое волнение при приставах. Ладно, это подождет.

Может быть, не весь 1936 год будет мрачным. Чайник пронзительно засвистел, словно призывая меня не обольщаться, но я отказывалась верить подобным предупреждениям. Снова очутиться среди литераторов – настоящая мечта!

– Мне ужасно жаль, что мы опять вынуждены нанести вам визит, миссис Родд, – сказал пристав, когда я вошла с чайным сервизом.

Я постаралась изобразить радостную улыбку:

– Мне жаль, что вас не приветствует сам мистер Родд.

Напоминание о том, что я выплачиваю не свои долги, всегда несколько смягчало этих визитеров.

– Сахар? – предложила я, разливая чай. – Как поживают ваша жена и сын? Он все еще рисует на стенах?

Пристав рассмеялся и взял булочку.

Прежде чем они ушли, я отдала деньги из своего кошелька – сколько смогла. Будучи хорошим парнем, пристав притворился, будто удовлетворен скудной суммой, и извинился за беспокойство.

Закрыв дверь, я сразу же помчалась к своему письменному столу и записала дату открытия книжного магазина «Хейвуд Хилл». Затем проследовала в свою спальню и, распахнув платяной шкаф, занялась поисками подходящего наряда. Платье требовалось шикарное, но не вычурное, элегантное, но не чопорное. Увы, меня ничего не удовлетворило, а денег на обновку, конечно, не было.

К счастью, к знаменательному вечеру я сумела одеться будто с картинки – в платье от Эльзы Скиапарелли [34], одолженное у моего дорогого друга, фотографа Сесила Битона, который недавно закончил съемки для этой кутюрье. Темный креп длиной до пола, с полосами из золотой плетеной тесьмы, придал мне очарования и уверенности, когда я вплыла в «Хейвуд Хилл» под руку с Продом, взволнованным этим событием не меньше меня.

Книжный магазин заполнялся именитыми гостями, список которых наглядно демонстрировал, кто есть кто в литературном мире. Меня сердечно приветствовали, словно я – одна из них. Возможно, так оно и есть, а возможно, все еще впереди.

Прода приняли прохладнее, и несколько раз даже возникала неловкость – кто-то из знакомых приветствовал его с явным неудовольствием, а некоторые, казалось, хотели выставить его за дверь. Да, мой муж сжег слишком много мостов. И дело не только в его неуважении к нашему браку, но и в том, как он играл в карты, пил и шокировал всех в клубах и на вечеринках.

Узкое помещение было элегантно обставлено; из спрятанного от глаз граммофона лилась тихая классическая музыка.

– Магазин чудесный, мои дорогие.

Энн, деловой партнер и невеста Хейвуда, выглядела ослепительно со своей идеальной прической, а Хей в новом пиджаке из твида предстал перед гостями настоящим франтом. Поцеловав обоих в щеку, я приняла бокал шампанского.

– «Хейвуд Хилл» станет любимцем литераторов, – предсказала я. – Вообще-то я подумываю написать о вас статьи в «Леди» и «Татлер».

К нам подошел мой любимый друг Марк – с Гарольдом Эктоном [35] по левую руку и с Ивлином Во по правую.

– Как славно, что мы все снова в сборе. – Марк чмокнул меня в щеку.

– Кто-нибудь принес маскарадные костюмы? – шутливо осведомилась я. – Мне кажется, нам пора порвать этот город в клочья.

Друзья рассмеялись, и каждый поделился какой-то историей о нашей беззаботной юности. Когда приблизился Сесил со своей камерой, мы принялись позировать ему – так, будто проводили лучшее время в своей жизни. Идеальные фотографии для статей, которые я напишу. Нет ничего плохого в том, чтобы, рекламируя новый магазин Хея и Энн, не забыть и о себе. Вне всякого сомнения: те, кто десять лет назад читал в светской хронике о наших проделках, будут счастливы взглянуть на нас сегодня.

Уголком глаза я увидела в другом конце зала своего брата Тома, флиртующего с молоденькой дебютанткой. Темноволосый и элегантный, он был очень хорош собой. Когда Том перестанет волочиться за женщинами, он станет кому-нибудь хорошим мужем. Хотя его часто называют ловеласом, он в высшей степени благороден и умен. Лучший из нас семерых.

Я печально вздохнула, сожалея о том, что здесь нет Дианы, – она всегда оказывалась в центре внимания! Из-за развода с Брайаном и любовной связи с Людоедом ее репутация существенно пострадала, да и кто пожелал бы встретить на открытии нового магазина сторонников нацистов?

– Ивлин подписал свои книги, которые у нас имеются. Не хотели бы вы подписать свои? – спросила Энн.

Эта идея застала меня врасплох и одновременно вызвала восторг. Я так часто чувствовала себя самозванкой! Но сейчас мне напомнили о том, что я не изображаю писательницу. Нет, я действительно писательница! Публикуемый автор. По моей груди разлилось тепло, зародились ощущение принадлежности к литературному кругу и новые надежды.

Вообще-то я давно плыла по течению. Идя сюда сегодня, я надеялась вынырнуть из тумана, угрожавшего удушить меня. И теперь знала, что надеялась не без причины.

– Конечно.

Я выпустила руку Прода, и Энн повела меня к столу в задней комнате, на котором лежали стопками «Потасовка» и «Рождественский пудинг».

– Вы проделали в этом магазине потрясающую работу, – заметила я, любуясь книжными полками высотой от пола до потолка и витринами, умело оформленными рекламой.

Энн отмахнулась от комплиментов и дала мне ручку.

– Магазин – мечта Хея, а поскольку я обожаю книги, то это стало и моей мечтой.

Я улыбнулась. Как они влюблены друг в друга!

Вдруг из передней части магазина донесся звучный голос, перекрывающий тихий гул беседы. Хэмиш.

– Мне следовало упомянуть, что он здесь будет.

– Зачем? – притворившись, что мне все равно, я продолжила подписывать книги. – Между нами нет неприязни. – Я крепче сжала ручку, она дрогнула, и в слове «Митфорд» появилась лишняя палочка.

Прод, заметив Хэмиша, быстро направился ко мне. Вряд ли он ревновал, но он собственник. Увы, волноваться насчет Хэмиша ему не стоило.

Несколько друзей последовали за Хэмишем, когда он подошел ближе к нам. То ли они хотели поддержать его, то ли надеялись развлечься дракой между моим мужем и бывшим женихом. Сесил направил в нашу сторону свою камеру, и я представила себе заголовок в газете: «Возлюбленные Нэнси Митфорд обмениваются кулачными ударами в шикарном новом книжном магазине».

Хотя, признаться, подобный репортаж доставил бы мне удовольствие, способствовать его появлению я не собиралась. И потому ловко перевела разговор на банальности насчет летних планов.

– Мы собираемся в Бретань, – вдруг объявил Питер.

Впервые услышав эту новость, я пристально посмотрела на мужа. Интересно, откуда, по его мнению, возьмутся деньги? Но не задавать же этот вопрос при друзьях!

Том подошел как раз вовремя, чтобы услышать слова Прода.

– Декка сказала мне, что мечтает о каникулах этим летом. Не могла бы она поехать с вами?

Мне очень понравилось проводить с Джессикой время в Париже. Судя по ее последним письмам, она уже устала от своего лондонского сезона. Она не из тех, кому нравятся развлечения дебютанток.

– Великолепная идея!

Глаза Прода расширились, и я подумала: уж не блефует ли он? Ну что же, это научит его обсуждать подобные вещи со мной, прежде чем объявлять всему миру.

Однако Прод с энтузиазмом кивнул, укрепив мои подозрения.

– О да! Было бы здорово, если бы Джессика присоединилась к нам.

– А как насчет тебя, Том? – осведомилась я.

Том усмехнулся.

– Боюсь, что буду занят, – он приподнял брови и кивнул в сторону хорошенькой девушки, пытавшейся поддерживать беседу с Ивлином Во. Знаменитый писатель подобрался к ней, желая изучить новое завоевание Тома.

Я перевела разговор на более безопасную тему – литературу, в которой Прод был несведущ. Как чудесно снова оказаться в окружении книг и авторов! Можно на минуту забыть о своих неудачах и помечтать о писательском будущем романистки. То ли от шампанского, то ли от присутствия друзей, то ли от такого количества переплетенных книг я испытывала радостное возбуждение.

Вечер закончился слишком быстро, и, когда мы сели в такси, в моей груди начала образовываться пустота – тоска по прежним временам, когда мы развлекались ночи напролет, затевая разные проказы.

Возможно, благодаря импровизированному решению Прода насчет отпуска в Бретани у нас получится беззаботная интерлюдия в духе дней нашей юности. А компания Джессики добавит ей веселья.

Увы!

Когда мы прибыли на место, выяснилось, что Сьюэллы остановились в том же отеле. Группа других «старых друзей» также регистрировалась у стойки.

– Какое занятное совпадение! – сказал Прод.

Но я-то знала! Меня возмутила хитрая уловка мужа. Уж если я поняла, что именно происходит, то друзья и подавно все вычислили.

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не устроить сцену прямо в вестибюле отеля, среди плюшевых кресел и роскошных пальм в кадках, когда Мэри подплыла поздороваться (в нескольких шагах от нее плелся ее многострадальный муж). Прод благопристойно чмокнул любовницу в щечку, а я приложила немало усилий, дабы не убить обоих на месте.

Окажись я здесь одна, то могла бы впасть в ярость. Но я не хотела портить каникулы Джессике. Я не желала показывать ей, насколько сильно унижена. Ведь я женщина, которой изменяет муж и которая отдыхает с его любовницей. Поэтому я сдержалась и решила постараться ради того, чтобы Джессика приятно провела время.

К третьему вечеру все стало очевидно – всем, кроме моей милой сестры. Прод и Мэри Сьюэлл открыто разгуливали по пляжу. Я отказалась от попыток наслаждаться летними вечерами и сразу после ужина ложилась спать – к сильной досаде Джессики. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что не заботилась о развлечениях сестры, но не могла выносить удары по самолюбию, наблюдая за мужем и его любовницей и ловя сочувствующие взгляды окружающих.

Однажды на рассвете я сидела на балконе, любуясь восходом солнца над океаном. Сердце мое заледенело так же, как напиток в бокале. И вдруг в голове словно что-то щелкнуло. С какой стати Прод и Сьюэлл должны быть единственными, кто наслаждается пляжем ранним утром?

Надев летнее платье, с босоножками в руках я вышла из отеля и направилась на берег. Босые ноги утопали в прохладе шелковистого, сверкающего золотом песка. Я стояла, глядя на море, и вдруг волна коснулась моих пальцев, а порыв ветра сорвал с головы шляпу. Следовало бы схватить ее, но вместо этого я наблюдала за тем, как она, потанцевав в воздухе, легко и свободно упала в воду. Шляпа качалась на пенистой поверхности: то приближаясь и дразня меня, то уплывая каждый раз все дальше.

Я мучительно завидовала этой шляпе. Ведь ее ничего не связывает, и она может беспрепятственно уплыть.

А что, если мне сейчас войти в воду? Присоединиться к шляпе? Я сделала шаг вперед, потом другой, и вода намочила подол моего летнего платья, призывая двигаться дальше. Теплый океан гладил мои лодыжки, прилив тянул за платье.

– Нэн! – Певучий голос Джессики разрушил чары, и я подхватила шляпу. Джессика бежала ко мне с раскрасневшимися щеками. – Что ты здесь делаешь совсем одна?

Подумываю о том, чтобы умереть.

Я надела шляпу, и по лицу побежали ручейки – словно слезы, которые так хотелось пролить. Но я заставила себя рассмеяться, когда Джессика смахнула каплю морской воды с моего носа.

– Я размышляла.

– О следующей книге? Действие будет происходить у моря?

– Нет, вряд ли. Скорее, где-нибудь в Лондоне. Это будет нечто таинственное. Что вызовет трепет у моих читателей. – Не такая скукота, как «Потасовка».

– О! – Джессика задохнулась. – Я только что прочла восхитительный триллер – «Трактир “Ямайка”» Дафны Дюморье.

– Счастливая! Я еще не читала, но слышала хвалебные отзывы.

Дюморье блистательна, и, хотя мы вращались в разных светских кругах, у нас был общий литературный агент. Я пришла бы в восторг, познакомившись с ней в один прекрасный день.

Джессика продолжала болтать об этом романе – судя по всему, превосходном, – а я поддерживала разговор междометиями.

Стряхивая с ног песок и собираясь надеть босоножки, я заметила Прода и Мэри, направлявшихся к отелю. Должно быть, Джессика тоже их увидела, потому что взгляд ее стал пристальным. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но я остановила ее вопросом:

– Не хочешь ли «Кровавую Мэри» [36], дорогая?

Глаза Джессики округлились, и она озорно улыбнулась:

– О да! Ма никогда не позволяет мне пить ее на своих званых бранчах [37].

– Ну, я не Ма, так что пойдем-ка посмотрим, понравится ли тебе «Кровавая Мэри».

И я повела ее в отель, радуясь, что могу откупиться коктейлем от осознания Джессикой неприятного факта: муж сестры – негодяй.