Ноябрь 1943 года

Бломфилд-роуд, 12

Мой дорогой, любимый Гастон!

Как я хотела бы, чтобы ты был здесь, в безопасности. Но приходится довольствоваться воспоминаниями о голосе моего Лягушатника и представлять, что ты сказал бы мне в утешение.

У меня плохие новости. Кое-кого выпустили из камеры вместе с ее мужем-Людоедом – и все еще фашистом! Я так расстроена! Какие планы они вы́носили, чтобы еще больше навредить моей любимой стране?

Я просто разрываюсь на части… Какой бы ужасной ни была моя сестра, я соскучилась по ней и хочу ее увидеть. Признаюсь, я написала Диане в тюрьму. Возможно, потому, что чувствую себя виноватой.

Как будто сюрприза с освобождением Дианы недостаточно, моего дорогого друга Марка схватили и посадили в тюрьму в Австрии. Он сбежал, но его снова поймали и отправили в лагерь в Германии. И почему это хороших людей держат в заключении, а негодяев, поддерживающих такие зверства, выпускают на свободу?

А пресса… Они не оставляют меня в покое! Это просто сводит с ума! Каждый день они непрерывно звонят в книжный магазин и пробираются внутрь, чтобы задать мне вопросы или посмотреть, там ли Диана. Ты представить себе не можешь, как они раздражают – эти назойливые мухи, жужжащие вокруг. И всегда находится по крайней мере один, который спрашивает, видела ли я Юнити в последнее время и в контакте ли она с Гитлером. Я подумываю о том, чтобы устроить грандиозный розыгрыш – сказать им, что этот дьявол сейчас на Инч-Кеннет. Но ты же знаешь: они поверят и ринутся туда, тем самым напугав мою семью!

Можешь себе представить, как ликуют Ма и Юнити из-за освобождения Дианы! Они хотят устроить вечеринку. Наверное, не понимают, что голубков выпустили под домашний арест и им запрещено разгуливать по Лондону. Да и вообще дикость – праздновать и веселиться, когда наши любимые сражаются на войне (хотя с удовольствием поменялись бы местами с этими преступниками)!

Я скучаю по тебе, дорогой, очень сильно! Ночи такие холодные… И каждый раз, когда звонит телефон, надеюсь услышать тебя. Но, увы, чаще всего разочаровываюсь.

Я сдержала обещание и пишу тебе каждый день. Однако не уверена, что ты получаешь все мои письма; и до меня, очевидно, добирается не каждое твое послание – их слишком мало и приходят они редко.

Твой друг, князь де Бово-Краон, приятный джентльмен – правда, мне кажется, что он по уши в меня влюблен. Но это не имеет значения, поскольку единственная тема, на которую я могу с ним говорить, – это ты, дорогой, и только ты!

Я только что вернулась из бомбоубежища и заканчиваю это письмо. Видишь ли, прозвучал сигнал тревоги, а потом из облаков со свистом вылетела ракета: красные и оранжевые лучи сверкали в небе, как огонь, словно она уже взорвалась. О господи, кажется, я слишком привыкла к бомбам и мои нервы больше не реагируют.

Это письмо становится невероятно длинным и, возможно, слишком скучным. Если у тебя не хватит терпения дочитать его, я не обижусь.

О, напиши мне поскорее! Я так хочу получить от тебя весточку! Мне кажется, что по ночам я слышу песню на улице – последнее сочинение Курта Вайля. И тогда сажусь в постели, пытаясь понять: это мне приснилось или ты вернулся?

Очень скучаю по тебе,

с самой сильной любовью,

Я потерла свою переносицу, чтобы не чихнуть, потому что взметнула тучи пыли, передвигая стопки книг в подвале книжного магазина.

Через несколько дней – Пасха, и в магазине нынче довольно оживленно. Как обычно, компания литераторов расположилась в креслах в красной комнате, которая теперь неофициально называлась Клубом Нэнси. Я ненадолго спустилась в подвал, чтобы разобраться с кипами книг, давно пылящихся без дела.

После того как у Энн родилась дочь, она все больше полагалась на меня и моих помощников. И я с удовольствием занималась магазином, пока Хейвуд воевал, а Энн окунулась в материнство. В ее отсутствие я решила навести порядок, пока мы не заросли окончательно.

Взяв стопку выбранных книг, я поспешила вверх по лестнице и, положив их на кассу, взметнула очередное облако пыли. Моя помощница за кассой закашлялась.

– Давайте разберем это.

Мы перебрали тома – в основном классику девятнадцатого века, которую недавно приобрели на аукционе.

Тяжелая работа отвлекала меня от мыслей о Гастоне. Я ужасно скучала по нему. Усугублял ситуацию вернувшийся в город Питер, который всячески досаждал мне. По приезде он ворвался в магазин с самодовольным видом и пошутил, что ожидал увидеть меня в компании двух французских солдат. Наверное, кто-то рассказал ему об Андре и Гастоне.

Из Аддис-Абебы Питер отправился в Италию, откуда приехал загоревший, в хорошей форме, с кучей подарков – апельсинами, ветчиной и бренди. Я приняла их с благодарностью, так как в Лондоне с продуктами становилось все хуже. То, что удавалось достать, часто оказывалось несъедобным. Всего несколькими днями ранее в купленной мной курице Глэдис обнаружила личинки.

Вместе с подарками муж привез свойственную ему тошнотворную озлобленность. Он не пытался скрывать свои измены – афишировал любовницу, давая понять, что это месть. Этот человек действительно редкий мерзавец.

И тем не менее мы устроили праздничный ужин в «Ритце», как того требовали приличия. Я пригласила нескольких друзей, чтобы не оставаться с Продом наедине. Он постоянно бубнил и даже хамил мне при любом упоминании о французах, из-за чего наши друзья удивленно приподнимали брови. А когда мы ждали десерта, объявилась Аделаида – якобы на встречу с подругой, – и Прод пригласил ее за наш стол. Он явно спланировал это заранее, и собравшиеся за столом все поняли.

Прежняя Нэнси приревновала бы и устроила сцену с обмороком. Но сейчас мне было наплевать. Я взяла верх: ревновал-то Прод, а не я. Итак, Аделаида сидела за столом, а я без конца роняла остроты на французском. Некоторые из моих друзей присоединились и стали обсуждать очаровательный характер французов и прекрасную французскую кухню. Пусть наша битва и выглядела инфантильной, но веселились мы от души. Питер багровел с каждым словом.

В конце вечера он, пошатываясь, вышел из-за стола. Я с тоской надеялась, что уж теперь-то он даст мне развод. Хотелось покончить с этой нелепой ситуацией.

Слава богу, Софи пригласила меня в однодневную поездку в Брайтон. Мы добрались туда на поезде, устроили пикник на пляже, а потом нежились на солнышке.

– Я давно не видела тебя такой расслабленной, – заметила Софи, набрав горсть песка. – Как ты думаешь, отчего это?

– Здесь меньше шума.

Я взглянула туда, где волны мягко набегали на берег. Они приглушали шум, ревущий в моей голове. Шум, который все время преследовал меня. Даже тишина в последнее время становилась громкой и мучительной из-за присутствия Прода.

Софи улыбнулась.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Как ты думаешь, что лучше: быть свободной и не одинокой – или замужней и одинокой?

Этот вопрос застал меня врасплох. Столь откровенная оценка моего брака обескуражила меня.

– Я не одинока, я никогда не бываю одна. Вот сейчас, например, я с тобой.

Софи улыбнулась и приподняла бровь:

– Убедила.

– Как выжить без добрых друзей, на которых можно положиться? – Без них я точно не выдержала бы десяти лет брака с Питером и общения со своей проблемной семьей. – Снова и снова друзья меня спасают, поднимают и убеждают идти дальше.

– Ты имеешь в виду своих французских друзей? – съязвила она.

– И британских тоже, – я слегка ткнула ее в плечо. – Я рассчитываю на тебя. Ты помогаешь мне пробираться сквозь туман войны и через неразбериху моей жизни.

Софи, моя Айрис, вытащила меня из мрака, когда мы познакомились на вокзале, и с тех пор много раз подставляла плечо.

– Я тоже рассчитываю на тебя, Нэнси. Ты – клей, который многое скрепляет.

– Клей для переплетных работ, – засмеялась я. – Скрепляю страницы нашей вселенной.

Несколько недель спустя, когда Питер снова уехал, я проснулась от резкого и настойчивого телефонного звонка. Ради каких новостей меня будят так рано? Я бросилась к телефону.

– Нэнси, как же я скучал по тебе, ma chérie! – это был голос, который я давно мечтала услышать.

– Мой полковник, – выдохнула я в трубку. – Возвращайся ко мне.

– Я в Лондоне. Помогаю де Голлю на переговорах с Черчиллем. Я уже в пути, mon amour.

Я начала лихорадочно готовиться к встрече с любимым, и к моменту его прихода на мне были жемчужное ожерелье, атласная черная юбка, блузка из жатого шелка и даже мои лучшие чулки. Щеки разрумянились от волнения и отмазка красной помады.

Как жаждали мои руки обвиться вокруг него!

– О, моя дорогая!

Я бросилась в объятия Гастона и уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый запах.

– Моя Нэнси! Мa chérie, mon amour.

Его губы слились с моими. Какое головокружительное, волнительное предвкушение, переходящее в страсть и облегчение! Эти чувства испытывает любая героиня в романе, когда ее возлюбленный возвращается с войны невредимым.

Сегодня я была этой героиней. Женщиной, которая наконец обрела счастье. И даже если мое счастье окажется кратким (ведь война еще не закончилась, а мужчины бывают непостоянными), я решила красиво упаковать его и поместить в своем сердце.

После длительных объятий на пороге я втянула Гастона в дом. И вручила ему подарок: «Портрет Дориана Грея» [106] в переводе на французский.

– У меня тоже кое-что для тебя есть, – он вытащил из кармана мундира нечто маленькое – золотое кольцо с филигранными лилиями.

– О, Гастон, c’est très belle [107]!

– Красивое, как ты. – Поцеловав меня в губы, он надел кольцо на безымянный палец моей правой руки. И пристально посмотрел мне в глаза. – Как я хотел бы надеть его на левую руку, ma chérie!

Я разглядывала свой палец. Кольцо сияло в лучах солнца, проникавших в окно. Казалось, это так правильно – то, что именно Гастон стоял сейчас передо мной. Тоска ожидания испарилась, словно ее и не было.

– Пойдем, я угощу тебя настоящим английским чаем, – я подвела его к маленькому столику, накрытому к чаепитию. Наполнив для него чашку, я добавила два кусочка сахара, которые сберегла из своего пайка. – Я писала тебе каждый день, как обещала. Ты получил хоть какие-то из моих писем?

– Все. И все сохранил.

И он повторил некоторые из описанных там историй, искусно подражая моим интонациям, чем насмешил меня до слез.

Спустя несколько дней я сидела за ланчем с друзьями из высшего света и одна из дам повторила слухи о том, что мой полковник испугался во время недавнего воздушного налета.

– Вовсе нет, – смело возразила я. – Он провел всю ночь со мной, и могу сказать с полной уверенностью: он не испугался.

– Всю ночь? – повторила она, приподняв бровь.

Я подмигнула:

– О, oui, всю ночь.

Им не обязательно знать, что он помогал мне дежурить на крыше. Но мне надоело скрывать Гастона.

Декабрь 1944 года

Mon chéri, полковник!

С каким облегчением ты, наверное, вернулся в Париж – в Париж с улицами, свободными от нацистов. Хотела бы я вместе с тобой прогуляться по набережным Сены, поужинать в «Ритце», полюбоваться парижскими огнями. Бьюсь об заклад, что в Париже общество не смотрело бы на нас косо – как это было в Лондоне прошлым летом.

Хейвуды сделали мне деловое предложение: партнерство в их книжном магазине. Я уже провожу там дни и ночи; и, возможно, если я соглашусь, они будут заинтересованы в открытии парижского филиала. И тогда сбудется моя мечта о жизни в этом прекрасном городе.

Я знаю, тебе не нравится такая идея – правда, не понимаю почему.

Когда эта долгая война наконец завершится, я с радостью перееду в Париж и нисколько не буду скучать по унылому Лондону и двуличию его высшего света. И конечно, меньше всего я буду скучать по Питеру. Мне повезет, если он когда-нибудь даст мне развод. А пока я смотрю на свою правую руку и воображаю, будто это левая.

Полагаю, ты трудишься с де Голлем на износ!

Я оборвала письмо. Так много мыслей роилось в голове и так мало я могла высказать. Если бы только эта война, которая разлучает нас, закончилась и я переехала бы в Париж, моя жизнь стала бы полной.

А пока мне придется быть хозяйкой на вечеринке Прода, который в числе прочих гостей, разумеется, пригласил и Аделаиду. Мы с Питером больше не притворяемся. И это вполне устраивало бы меня, согласись он на развод!

Я взглянула в зеркало. Женщина, смотревшая на меня, выглядела усталой. За годы недосыпаний, плохого питания, изнурительной работы я чрезвычайно исхудала, моя кожа истончилась. Темные круги от переутомления расползлись под глазами, которые казались теперь слишком большими на узком лице. По крайней мере, краска для волос творит чудеса, скрывая седину.

Морщинки в уголках глаз и вокруг рта говорили о том, что я женщина, которая беспрерывно смеется. Да, это моя особенность… Я великолепно умею скрывать печали за смехом и улыбкой. В течение долгих лет я притворялась радостной. И наконец осознала, где обрету радость: в Париже. Лишь бы мне удалось туда попасть!

Я подписала письмо и направилась к лестнице.

Март 1945 года

Дорогой Ивлин!

Я беру отпуск в магазине и в ПВО, чтобы наконец написать книгу.

В жизни женщины наступает пора, когда она говорит: хватит, с меня довольно, теперь настало мое время. Я проходила по этому пути много раз, но, очевидно, то были тренировочные маршруты. Жизнь драгоценна и может закончиться в одно мгновение. Впрочем, тебе ли об этом не знать. Так что перейду к сплетням.

Проведя немного времени с самой младшей сестрой, моей милой Деборой (она кланяется тебе), и ее мужем Эндрю, я отправляюсь в Фарингдон-хаус. Правда, без тебя там будет совсем не то. Лорд Бернерс позволил мне остаться в резиденции надолго, чтобы я наконец написала этот роман, который изводил меня пять долгих лет – как и ты, мой безжалостный друг. Я почти забыла, каким раем может быть отпуск, но еще больше я забыла, какое это блаженство – жить в мире, созданном собственным воображением. Мне не терпится начать!

Думаю, назову этот роман «В погоне за радостью» или «Из любви к счастью». Пока не уверена. Но знаю, что это будет эпическая история о женщине, которая добивается всего, чего желает. Это также повесть о дружбе. И о семье. А еще о войне, которая разводит людей в разные стороны. И о былых днях, о жизни в загородном доме, где все мы хотели бы сейчас очутиться.

Обещай, что сможешь вырваться. Я мечтаю тебя видеть!

Усевшись в свое первое утро в Фарингдоне с бумагой и ручкой, я вспомнила, какое это наслаждение – писать. Пульс участился, я поднесла перо к бумаге – и в течение трех дней почти не останавливалась. Лишь иногда делала перерыв, чтобы подкрепиться или прогуляться по дому либо по территории. Бернерс создал необыкновенный дом с невероятными вещами – например, сад с бумажными цветами, полный голубей, выкрашенных яркими красками. Когда они пролетали мимо, казалось, будто это конфетти всех цветов радуги. Его гончие носили жемчужные ожерелья – явно более дорогие, чем мое. По всему дому встречались шутливые надписи – например, табличка «Собакам вход запрещен», размещенная в столовой на полу (чтобы собаки могли прочитать).

И именно в этом раю меня сразила ужасная новость.

Произошла первая смерть среди нас, детей Митфордов. И как несправедливо, что этим несчастным стал бедный, чудесный Том! Мой Тад. Мой наперсник, мой друг по играм, нарушитель моего спокойствия. Мой любимый единственный брат.

Я сидела на обитой кожей скамеечке для ног. На толстом ковре были разбросаны страницы, из которых я пыталась собрать связный отрывок. Я ощущала себя раздавленной, словно часть меня умерла в Бирме вместе с братом.

– Нэнси. – Пытаясь справиться с шоком и подступающими слезами, я взглянула на лорда Бернерса. На его плечи легло тяжкое бремя сообщить мне эту страшную весть. – Мне очень жаль.

Он протянул мне рюмку бренди, которую я рассеянно приняла, но не сумела сделать ни глотка, будто оцепенев. Я сомневалась даже в моей способности глотать, не говоря уже о том, чтобы собраться с силами и поднести рюмку ко рту.

Из всех нас – за исключением Деборы – Том меньше всего заслуживал смерти. И уж, конечно, он не должен был стать первым.

– Он погиб в бою? – спросила я.

– В результате ранения, полученного в бою. Рану от пули подлечили, однако началась пневмония.

Как много наших мальчиков ушли воевать и как много их не вернется домой. Сколько еще потерь нам суждено пережить? Сколько боли вынести?

Я видела лорда Бернерса как в тумане. Он друг, но не такой, с которым я могла бы разделить свою глубокую скорбь. Человек, которому я доверилась бы, находился в Париже. Я моргнула, пытаясь удержать слезы.

Мне вспомнился вопрос Софи – «Как ты думаешь, что лучше: быть свободной и не одинокой или замужней и одинокой?» Здесь я пребывала в подвешенном состоянии: на привязи и на воле одновременно. Одинока, хотя и не одна. Именно это она имела в виду, когда упомянула в тот день о бесконечном одиночестве.

– Я скажу остальным, что вы не спуститесь к обеду, – предложил лорд Бернерс.

– Нет, – слова давались мне с трудом, голос стал хриплым. – Я спущусь. Том хотел бы этого.

Да, хотел бы. Он был не из тех, кто поддается унынию. Будь он здесь, он посмеялся бы надо мной и назвал бы плаксой и ребенком-переростком. Но его нет и никогда больше не будет.

– Вы уверены? – лорд Бернерс выглядел обеспокоенным. – Я могу распорядиться, чтобы вам прислали еду сюда.

Я покачала головой и наконец пригубила бренди.

– Нет, нет. Я не хочу быть одна.

Пожалуй, это больше всего соответствовало истине.

Медленно одевшись, я спустилась к столу. Я улыбалась и участвовала в беседе, чтобы не расклеиться окончательно. И воображала, как Том, сидя рядом, одобрительно кивает.

После обеда я удалилась в свою комнату. В эту зияющую пещеру из позолоты, кружев и шелка – холодную, будто могила. Это походило на злую шутку – и заставляло осознать, во что превратилась моя жизнь.

Единственным способом бороться с отчаянием была работа. Следовало сочинить историю. Оживить на этих страницах семью, Тома. Таков мой способ почтить всех, кого я потеряла. Быть действительно, по-настоящему живой. Название пришло ко мне после полуночи, когда уже онемели пальцы и рябило в глазах: «В поисках любви».

Ночь сменялась днем, день снова переходил в ночь, а я лихорадочно писала. Посреди груды бумаг, с чернильными пятнами на пальцах, я жила словно в трансе. Почти не спала, почти не ела. Я существовала только в своем воображаемом мире. В историях из детства, наполненных весельем и смехом, – казалось, призраки прошлого поднимались с исписанных страниц.

Я оставалась заточенной в своей комнате до восьмого мая. И наконец пробудилась – как и вся Европа. Нацисты были побеждены, Гитлер умер, лишив себя жизни, а нас – возможности совершить возмездие. Услышав, что он застрелился, я подумала: не из того ли револьвера, который он дал моей сестре?

Говорили, что он еще и отравился. Возможно, не хотел рисковать – вдруг пуля подвела бы и его, как это случилось с Юнити? Его любовница, ставшая женой, последовала за ним. Эти монстры также отравили своих собак – и это единственное, из-за чего я грустила. Бедные животные, разве они виноваты в том, что принадлежали дьяволам?

В то время как весь мир праздновал окончание войны, я отмечала рождение «В поисках любви» – романа, который пока представлял собой стопку мятых страниц, испещренных чернильными кляксами и слезами. Я молилась, чтобы на этот раз мое произведение имело успех у всей Англии.

Июнь 1945 года

Дорогой Том!

Ты никогда не прочтешь это письмо, да и никто не прочтет, потому что я собираюсь его сжечь, как только закончу. Но я ужасно скучаю по тебе в эту минуту и делаю то, что умею лучше всего: пишу тебе. Изливаю на бумаге все счастливые воспоминания, боль, слезы. О, дорогой Тад, почему тебе пришлось меня покинуть? Ты был моим союзником с тех пор, как совсем крохой проковылял в мою комнату и попытался похитить мои ленты, и до того дня, как умер, похитив мое сердце…

Лондон выглядел так же, как перед моим отъездом в Фарингдон, но ощущения были иными. Снова легко дышалось, как до войны. Люди больше не боялись воя сирен, предупреждавших о воздушных налетах, рева самолетов и грохота падавших бомб. Без взрывов, пожаров, громовых раскатов рушащихся зданий, бесконечных воплей и стонов город казался сущим раем.

Возобновил работу транспорт. На улицах весело галдели жители, вернувшиеся домой из сельской местности, и солдаты, прибывшие из-за границы. Я наконец смогла раздернуть портьеры.

В «Хейвуд Хилле» жизнь буквально била ключом, и я с радостью окунулась в эту суматоху.

Роман «В поисках любви» находился у издателей, и они пришли от него в восторг. Мне выдали большой аванс: 250 фунтов – целое состояние! Почти вдвое больше, чем я получила за последний роман.

О, как я надеялась на этот раз оправдать аванс! Это означало бы, что книга не обманула их ожиданий. Возможно, я даже получу авторский гонорар. Я пообещала себе купить новую одежду, если роман будет пользоваться успехом, – и избавиться от старых чулок, штопанных сто раз, заношенных твидовых юбок, протершихся на локтях блузок и платьев. Наконец моя мечта сбудется.

Однако, лелея упоительные фантазии об одежде, обуви и шляпках, я крепко держалась за наличные, опасаясь, что быстро все истрачу. Я боялась, что это небольшое состояние развеется быстрее, чем читательский энтузиазм по поводу моего последнего романа.

Своего рода синдром самозванца просочился в мой мозг – и стал расползаться там, будто протекшая в подвале вода. Мне казалось, что читатели возненавидят эту книгу и мою героиню Линду. Литературные критики по всей Британии будут писать разгромные рецензии, ругая меня за излишнее самомнение, – ведь я написала о том, о чем не имею понятия. И обязательно сравнят меня (не в мою пользу, конечно) с великими писателями, моими друзьями, – например, с Ивлином Во, чей военный роман «Возвращение в Брайдсхед», опубликованный в этом году, вызвал бурные аплодисменты.

Гастон все еще находился в Париже, зато Питер был дома и успешно игнорировал меня. Днем он занимался работой с пленными немцами, а вечерами флиртовал с Аделаидой. По крайней мере, он правильно определил приоритеты. Я уважала Прода за его деятельность, хотя любовь между нами и оказалась таким же бредом, как амбиции Гитлера насчет Британии.

Несмотря на литературные заботы, путающие мои мысли, я поспешила из Бломфилда к дорогому другу Марку, который наконец-то вернулся домой после тюремного заключения в Германии. Мне не терпелось увидеть его.

Пройдя в гостиную, я растерялась – он стоял на тонких, как палочки, ногах. А когда он обнял меня, я ощутила острую угловатость его костлявых рук.

– Мой дорогой дружище! – причитала я, глядя на его бледное, изможденное лицо. Слава богу, он улыбался. – Какие мучения ты, должно быть, вынес!

– Худшим был голод, – он посмотрел на меня с проницательностью, которой я раньше не замечала; взгляд его казался затравленным.

– О! – выдохнула я и снова обняла друга, вообразив на минуту, что это Том и все остальные, кого мы потеряли. – Я так рада, что ты не позволил им уничтожить тебя.

Марк снова сильно сжал меня в объятиях.

– Я принесла тебе пирог.

Я вручила Марку коробку, в которой лежал слоеный пирог с джемом – такой пекла моя мама, и он мечтал о нем в тюрьме.

– О, просто райское наслаждение, Нэнси! – он поставил коробку на стол.

– Ты помнишь, как мы грезили об этом пироге после вечеринки, на которой выпили слишком много шампанского? – спросила я, усевшись на диван.

Марк засмеялся, его зубы выглядели слишком крупными на худом лице.

– Еще бы! Ты не возражаешь? – он указал на коробку с пирогом.

– Конечно нет. Я позвоню в колокольчик.

Когда принесли тарелки и чай, я отрезала Марку толстый кусок и получила больше удовольствия, наблюдая за тем, как он ест, чем от своего собственного куска.

– Что ты будешь делать теперь? – спросила я.

– Какое-то время ничего. Но я уверен, что скоро это мне надоест. Вероятно, вернусь к прежним увлечениям – ботанике, Греции, – он указал на стены, на которых красовались ботанические диковинки и сувениры, привезенные из путешествий, и улыбнулся. В этой улыбке я на мгновение увидела своего старого друга.

– Я буду гордиться тобой, что бы ты ни решил, – я положила Марку еще пирога. – Но еще больше буду гордиться, когда ты снова нарастишь мясо на свои кости.

– А ты, Нэнси? Ты закончила книгу? – он принялся за вторую порцию.

– Да, закончила. И только что купила потрясающую шляпу, чтобы отметить это событие, – я показала ему шляпу соломенного цвета, с большими пурпурными бантами из бархата – единственное, на что позволила себе потратиться. – Она привлекает много внимания и вызывает немало комплиментов.

– Очень хорошенькая, – сняв шляпу с моей головы, Марк примерил ее на себя.

– Как думаешь, это не чересчур? – я кивнула на банты.

Марк усмехнулся и надел шляпу на мою голову.

– Я полагаю, они прелестны. Как и ты, моя дорогая.

После того как мы доели пирог и допили чай, Марк пригласил меня прогуляться по саду за домом.

– Расскажи мне о книжном магазине, – он положил мою руку на сгиб своего тонкого локтя, и наши ботинки захрустели по гравию.

Я с удивлением смотрела на цветы, недавно посаженные в некогда идеальном и все еще заполненном растениями саду. Как сильно это отличалось от бумажных цветов в поместье лорда Бернерса! И все же сад Марка лучше. Он захирел за время войны, как и человек, который его посадил, но, казалось, был полон решимости вернуться к великолепной жизни.

– Стыдно признаться, но на днях я допустила величайшую оплошность… – я сделала паузу, чтобы понюхать особенно красивый цветок.

– Это циприпедиум – орхидея «венерин башмачок», – сообщил Марк. – А теперь выкладывай. Мне необходимо посмеяться.

– Хорошо-хорошо. Мы переехали с Керзон-стрит, семнадцать, в дом номер десять на той же улице, и я всю ночь провела, расставляя книги. В результате наутро просто не смогла подняться и решила пойти в магазин немного позже. Однако накануне, в спешке покидая магазин, я кое-что упустила. О, Марк, старина, я забыла запереть магазин!

– Ты забыла? – он шутливо приложил ладонь к щеке, изобразив испуг.

– Ты просто не понимаешь, мой друг.

– Ну так объясни мне, дорогая.

Я игриво взглянула на него.

– К счастью, Хейвуд находился в городе и, заглянув в магазин, обнаружил, что там полно покупателей, которые пытаются купить книги друг у друга, но нет Нэнси, которая могла бы пробить их покупки на кассе!

Откинув голову, Марк расхохотался.

– Вероятно, Хей был не слишком доволен. Тебя еще не уволили?

– К счастью, нет. – Я закусила губу. – Знаешь, Марк, я сейчас занимаюсь своими документами.

– Своими документами? – он изучающе глядел на меня сбоку, сдвинув брови.

– Да. Документами, необходимыми, чтобы уехать в Париж.

– Надолго?

О моих намерениях знали лишь Гастон и Глэдис. Я уговаривала экономку поехать во Францию со мной, но она отказалась. Сказала, что после моего отъезда подыщет себе другое место и останется там до тех пор, пока они с мужем не заживут своим домом.

Настал момент озвучить мое заветное желание:

– Я хочу поселиться в Париже, Марк. Может быть, открыть книжный магазин. Или просто продолжить писать. Но прежде всего я отправляюсь туда в поисках любви.

– К мужчине?

– К себе.

Да, там живет Гастон. Но я давно планировала этот шаг – еще до того, как осознала это. Ведь каждый раз, сталкиваясь с неприятностями, я сбегала во Францию.

Протяжно вздохнув, Марк кивнул.

– Надеюсь, ты будешь счастлива там. Если война чему-то меня и научила, так это тому, что время летит быстро и тратить его нужно на поиски счастья.

Май 1948 года

Париж – это мечта. И моя квартира на улице Месье, 7 – тоже. Последние два года, проведенные здесь, были сплошным блаженством. Покидая Лондон, я сожалела лишь об одном: мне не удалось попрощаться с дорогой подругой Софи Гордон, моей Айрис. Она уехала раньше меня – они с женихом эмигрировали в Канаду. Она обещала написать и указать адрес для пересылки писем, но, увы, ничего так и не пришло.

Я оставила в «Хейвуд Хилле» экземпляр «В поисках любви», надписав его для Софи. Я знала: если она когда-нибудь вернется в Лондон, то будет искать меня. В книгу я вложила свой парижский адрес, но пока никаких вестей не получила, хотя не утратила надежду.

Наша дружба родилась на пороге войны и подпитывалась духом товарищества, когда любимая страна переживала худшие времена. И казалось вполне естественным, что мы расстались в конце войны. Хотя, возможно, я просто так утешала себя, скучая по подруге. Но даже в такие минуты я не чувствовала горечи. Я желала ей счастья, ведь война украла ее первую любовь; и я была рада, что она воспользовалась шансом и попыталась снова.

Впервые в жизни я счастлива.

У меня нет никаких огорчений. Мой шкаф забит красивой модной одеждой. Денег у меня больше, нежели я могу истратить. Еды и вина – в изобилии. И самое главное – у меня есть любовь… О да, любовь! Любовь к жизни и к себе самой.

А еще есть прелестный дворик, увитый плющом, где я часто пью чай за хорошей книгой. Я взглянула на безымянный палец левой руки: на нем больше нет золотого кольца, которое надел Питер в день нашей свадьбы. Наконец-то мы официально развелись, причем без всяких обид. По крайней мере с моей стороны. Прод, я уверена, сожалеет о моих деньгах, которые, по его мнению, принадлежат ему по праву.

Вместо опостылевшего обручального кольца теперь на моем пальце красуется роскошный топаз огранки «принцесса», купленный мной. Символ взятого мной обязательства жить для себя. Посвятить свои дни непрерывным поискам любви, амбициям, joie de vivre. Чтобы забыть. Чтобы исцелиться.

Я все еще встречаюсь с Гастоном. Но это мужчина, которого любят многие, и мне не хочется ограничивать его. Это лишь убавило бы его обаяние. И как же мне нравится поддразнивать Гастона из-за его поклонниц – я даже изобразила одну в своем романе «В поисках любви».

Мы можем быть вместе и без свидетельства о браке.

Откровенно говоря, это устраивает и меня, и Гастона. Я лишь недавно освободилась от брачных уз и обязательств. Не только от тех, что связаны с моим браком, но и от ожиданий, которые возлагали на меня моя семья и лондонское общество; а следовательно, и я сама. Я хочу продолжать жить так, как прожила два последних года в Париже: свободно, позволяя себе любить и не любить кого захочу. Оставаясь собой – теперь, когда наконец поняла, кто я такая.

Я сидела в патио, обустроенном на террасе. Собака свернулась у моих ног, птицы чирикали на каменной химере, выступающей из стены. Я перевела взгляд с топаза на письмо от моего издателя.

Дорогая Нэнси!

Мы рады сообщить вам, что приняли ваше последнее произведение…

Я отправила им продолжение романа «В поисках любви». Книга, которую я писала сердцем, утопая в отчаянии из-за потери брата, имела бешеный успех. Ее несколько раз переиздавали, а права на перевод на другие языки и на экранизацию расхватывали как горячие пирожки. Я повернула голову к солнцу, позволяя его теплу пропитать мою кожу.

Существует ли в мире что-нибудь столь же великолепное, как солнце Парижа? Пожалуй, существует: осознание, что я – успешная романистка.

Туманный сумрак Лондона окутывал меня удушливой пеленой. Как только я пересекла пролив Ла-Манш, он рассеялся. И моя карьера внезапно обрела крылья.

Скучаю ли я по чему-нибудь из прежней жизни? Друзья приезжают ко мне и все знаменитости Парижа заглядывают на коктейль, чтобы побеседовать о литературе. Мои вечеринки стали настолько популярными и многолюдными, что соотечественники-британцы в шутку предлагают превратить мою квартиру в официальный культурный центр при Британском посольстве.

Сунув письмо от издательства «Хамильтон» в книгу, которую читала («Незабвенная», последнее сочинение Ивлина), я допила чай.

– Bonjour, madame.

Одна из моих новых соседок – с перекинутой через руку корзинкой, полной овощей с рынка, – доброжелательно улыбалась.

– Bonjour. Как поживаете? – спросила я по-французски.

– Bon, et vous? [108]

Я лучезарно улыбнулась и на очень чистом французском ответила:

– Никогда не бывало лучше.