Март 1942 года

Дорогой Ивлин!

Ты знаешь лучше всех, что я терпеть не могу сидеть сложа руки и изнывать от безделья. Мне необходимо постоянно что-то искать, чем-то заниматься. Последние несколько месяцев были крайне непродуктивными, и тем не менее я делала все, что было в моих силах.

Я скучаю по своим беженцам и часто думаю о них. Получила письмо от одной юной девушки. Она с семьей поселилась в Перте. Какое облегчение знать, что у них все в порядке!

Теперь, когда ВВС Великобритании бомбят Францию и Германию, я надеюсь, мы победим нацистов в ближайшее время. Как по-твоему – виден ли конец войне? Лондон выглядит странно: только женщины, дети и беженцы. Большинство наших мужчин воюют за границей – за исключением тех, которые служат в войсках местной обороны. Я с трудом узнаю́ город: изменились люди и здания, превращенные в руины.

Пообещай, что мы встретимся, когда ты приедешь в отпуск. Я мечтаю увидеть твое лицо!

Когда я выписалась из больницы после внематочной беременности, у меня было два варианта: вернуться к своей обычной жизни или сбежать.

Сначала я выбрала обычную жизнь, но это оказалось слишком трудным. Все напоминало мне об Андре и о нашей потере – моей окончательной потере. Несмотря на свой возраст, я все еще надеялась создать семью. Мне не забыть его лица – искаженного болью, потерянного – в момент, когда я сказала, что больше не смогу с ним видеться. Трудно было признать, что я сломлена. Впустив его в свою жизнь, я стала уязвимой. Лежа на больничной койке, я боролась с искушением украсть скальпель и перерезать вены. Вечная любовь, к которой я стремилась, оказалась недостижимой для меня, и потому я посчитала невозможным поддерживать между нами дальнейшую связь. Вероятно, я не создана для любви.

Из уважения ко мне Андре не стал возражать. По-прежнему оставались задачи, возложенные на меня Министерством внутренних дел, так что я посещала с друзьями французский офицерский клуб и передавала добытые сведения Глэдвину. Слава богу, когда я там бывала, Андре отсутствовал.

– Нэнси, рад вас снова видеть, – Глэдвин смотрел на меня изучающе, пока я входила в его кабинет; по легкому движению его бровей я поняла: он заметил, как перед этим я рассматривала себя в зеркале. – Как поживаете?

– Прекрасно, – моему голосу недоставало убежденности.

Я села за стол напротив него, и он подался вперед, опершись на локти.

– Полагаю, вам лучше уехать за город.

Я выпрямилась:

– Вы увольняете меня?

– Всего лишь предлагаю отпуск. Вы слишком много работали.

– Я не хочу за город – или в отпуск.

Единственное место, которое всегда действовало на меня благотворно, – это Париж. Но он осажден.

– Понятно. Однако в «Свободной Франции» происходит какое-то движение. Боюсь, они пытаются разнюхать, кто именно докладывает нам о них.

– О…

Я обратилась мыслями к последнему вечеру в офицерском клубе. Кто слишком рвался побеседовать со мной? Кто показался подозрительным?

– Хороший предлог для отъезда – окончание ваших отношений с капитаном Руа.

Я приподняла бровь. Глэдвин, оказывается, в курсе. Правда, он занимается шпионажем – отчего же я удивлена? Еще некоторое время я настаивала на том, чтобы остаться на службе, но в действительности почувствовала облегчение. Хелен снова приглашала меня в Уэст-Уиком, чтобы я могла оправиться после больницы, однако я отказалась, предпочитая с головой погрузиться в работу. Но теперь…

– Отпуск за городом, – задумчиво произнесла я.

Глэдвин кивнул.

– Ненадолго. Нэнси, вам всегда будут рады в Министерстве внутренних дел.

В Уэст-Уикоме я постараюсь забыть о том, что терзает меня. Стереть из памяти бурный роман, который разбил мое сердце. Покалечил мое тело. И душу…

К счастью для нас, несчастных, за городом есть дома, где все еще собираются друзья. Вместе мы способны противостоять злу нашего мира – излечивать боль, врезающуюся в наши кости, исцелять глубокие раны на наших сердцах.

– Возможно, я погощу у друзей – Дэшвудов.

– Будем на связи, – кивнул Глэдвин.

На следующий день мы вместе с Софи, согласившейся присоединиться ко мне, сели в присланный Хелен автомобиль. Дождь шел во время всей поездки, но, когда мы прибыли на место, солнце выглянуло из-за туч; и Хелен вместе с друзьями, гостившими у нее, бросились нам навстречу. Как много милых лиц!

– О, дорогая Нэнси, тебя так недоставало! – Хелен обняла меня. Улыбки и искренняя радость заставили ненадолго забыть ужасы войны и боль утраты. – А вы, наверное, Софи.

Покончив с приветствиями, мы присоединились к компании в гостиной. Мои собачки принялись гоняться за корги Хелен.

– Чем ты хотела бы заняться первым делом? – спросила хозяйка.

Я посмотрела в окно – на голубое небо с легкими облачками.

– Кажется, дождь прекратился. Как насчет прогулки? У меня все онемело от долгой поездки в машине.

– Думаю, это как раз то, что нужно, – согласилась Хелен.

Мы надели сапоги и по скользкой траве отправились к портику Музыкального храма, где устроились передохнуть и поиграть в карты. Я словно вернулась на десять лет назад, когда мы так же проводили время после бурной ночи.

Дни проходили за чтением, игрой в карты, прогулками. Рядом всегда находился кто-то, с кем удавалось поговорить, и я не чувствовала себя одинокой, а потому редко предавалась мрачным мыслям, которые обычно изводили меня в моменты уединения.

Вечерами, после изысканного ужина за большим столом Хелен – когда столовое серебро сверкало в свете мерцающего пламени свечей, – все устраивались у камина с вязанием (даже джентльмены) и болтали о друзьях и о былом. На заднем плане играла музыка: либо заводили граммофон, либо кто-то из гостей садился за фортепьяно. Я сколотила группу для чтения о приключениях капитана Скотта [86] в снегах Южного полюса. Мы обсуждали его дневники, хотя некоторые выражали недовольство.

Как-то в ванной комнате на втором этаже заклинило окно, и на полу намело целый снежный сугроб. Я дала ванной имя Бирдмор [87] – в честь ледника, который покорился Скотту. Хелен не пришла в восторг от этой шутки, но остальным она понравилась.

Однако, когда наступало время отправляться спать, я лежала без сна и смотрела в потолок. Иногда выходила на балкон своей комнаты и вглядывалась через перила в темноту, гадая, прекратит ли падение мою боль. Опомнившись, я стучала в дверь Софи, и мы беседовали почти до утра. Друзья всегда отвлекали меня, в их присутствии я находила очаги счастья, которые согревали в самые мрачные времена.

– Я должна признаться, Софи, – сказала я однажды.

– Рассказывай.

– Одна из причин, по которой я уехала, – мужчина.

– Не муж? – в ее взгляде читалось неприкрытое удивление.

– Нет. Француз. Очаровательный и красивый, он любил меня. Лежа в больнице, я написала тебе о нем, но потом уничтожила письмо, – я смущенно засмеялась. – Наверное, мне требовалось выразить чувства на бумаге, а ты – единственная, кому я могу открыться.

– Где он сейчас?

Софи налила шерри в маленькие рюмки.

Я отпила, надеясь, что это поможет уснуть.

– Не знаю. Я больше не видела его. И, честно говоря, беспокоюсь, не вернулся ли он во Францию.

– Ты скучаешь по нему?

Я откинулась на подушки дивана и укутала ноги ярким афганским пледом.

– Думаю, скорее я скучаю по мысли о нем.

– Мысли?

– Да. Он высокий и красивый, богатый и утонченный. Он мог бы и королеву уговорить поужинать с ним. Но для меня он олицетворял… свободу.

– Так что же случилось?

Я колебалась – возможно, слишком долго.

– Мы… Я просто не смогла.

Софи склонила голову набок.

– Ты что-то недоговариваешь. Вероятно, здесь кроется истинная причина, по которой ты пригласила меня в этот короткий отпуск?

– Достаточно сказать, что инцидент, случившийся, когда мы с тобой гостили у тетушки Ви, больше никогда не повторится. Это невозможно. Доктор устранил вероятность подобного.

Губы Софи приоткрылись, и она прижала руку к сердцу.

– О, Нэнси!

– Ты же знаешь правила, Айрис: не жалей меня.

Софи покачала головой.

– А Питер знает?

– Никто не знает. Но довольно об этом. – У меня больно сжалось сердце, и я больше не могла обсуждать свои муки.

Софи поняла, что нужно сменить тему.

– Я непременно должна показать тебе новую помаду.

Я накрасилась ее помадой и выпила шерри, стараясь забыть о том, что в моей стране еще идет война и множество людей страдают. Я скучала по своим городским друзьям. Скучала по работе. Но больше всего мне не хватало ощущения, что обо мне заботятся, что я желанна. Я не назвала бы то, что возникло у нас с Андре, любовью. Однако никогда прежде я настолько не приближалась к взаимности – к отношениям, в которых заинтересована была не я одна. Я скучала по Андре – но сама же и оттолкнула его.

Мне наконец-то стало легче, когда я все выложила перед любящей и не склонной осуждать подругой.

Но вскоре Софи уехала в Лондон, и через несколько дней моя меланхолия вернулась. Однажды утром я проснулась в самом мрачном настроении и поплелась в столовую, где друзья пили чай. И вдруг!

К моему изумлению, за столом сидели Ивлин Во, Хейвуд и Энн Хилл.

– Привет! – Ивлин отложил газету и поднялся со стула.

– О, Ивлин, как я рада тебя видеть! – я бросилась обнимать его.

– Нэнси, дорогая! Я приехал лишь на выходные. Учения закончились, и, думаю, скоро я снова покину страну, если командир настоит на своем.

– Куда ты отправишься на этот раз?

Я повернулась к Хею и Энн и обняла их. Затем уселась за стол, налила себе чай и принялась намазывать джем на тост.

– Пока не знаю. Меня перевели в Королевский конногвардейский полк. Они уже побывали в сражениях на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

– Я молюсь, чтобы война закончилась. Ходят ужасные слухи о лагерях смерти, – сказала я, вспомнив статью о лагере в польском Люблине.

– Боюсь, это не слухи. Такие лагеря существуют давно, просто сообщили о них лишь сейчас, – пояснил Ивлин. – Гитлер и его головорезы ни перед чем не остановятся, чтобы достичь своей цели.

Тост вдруг сделался слишком сухим, а домашний джем кислым, и я с трудом проглотила кусок.

– Ужасно. – Я отодвинула тарелку, больше не чувствуя голода.

В столовой воцарилась тишина. Мы размышляли над кошмарными новостями и горевали о судьбе тех, кто пал жертвой ненависти. В тысячный раз я пыталась понять, как кто-то может добровольно встать на сторону фашизма.

Позже вечером за игрой в карты наше настроение чуть улучшилось – насколько это возможно в разгар войны.

– Давайте устроим встречу в вашем книжном магазине, когда я приеду домой, в Лондон, – предложила я Хейвуду Хиллу. – Я тоскую по тем дням, когда мы собирались и беседовали о книгах.

– С удовольствием, – ответил Хей.

Ивлин погрозил мне пальцем:

– А что ты вообще собираешься делать в Лондоне? Помимо литературных салонов?

– Вернусь на службу в ПВО и к волонтерской работе в столовой, – оторвав взгляд от карт, я посмотрела на Ивлина.

Он приподнял бровь:

– А как насчет следующей книги?

Я рассмеялась.

– Полагаю, я еще нескоро начну писать. За исключением статей для журналов, позволяющих заработать на жизнь.

– И почему же?

Склонив голову набок, я заметила, что Хейвуд и Энн весьма заинтересовались разговором. Посерьезнев, я ответила:

– Просто потому, мой старый друг, что я начисто лишена таланта.

При этом признании остальные гости расхохотались. Они смеялись до слез, будто я рассказала невероятно смешной анекдот.

– Я совершенно серьезна, – я нахмурилась.

– Ты не можешь быть серьезной, – Ивлин вытер глаза.

– Да уж, действительно. Как мир будет вертеться без нового романа Нэнси Митфорд? – спросила Энн Хилл, наморщив нос.

– За этим столом собрались все мои фанаты, но я не смогу прожить на выручку от книг, которые купите вы.

Я выразительно посмотрела на Ивлина: он единственный знал, что продажи не покрыли даже авансы за два моих последних романа. И хотя он утверждал, что фиаско связано с неудачными датами выхода книг, это не имело значения.

Хейвуд Хилл вмешался в разговор:

– Мы всегда распродавали все твои книги.

Я натянуто улыбнулась, вспомнив, как именно Энн продавала их – предлагая скидку. Я посмотрела в окно, желая выбежать из дома на свежий воздух. Казалось, комната все больше сжималась вокруг меня.

– В самом деле, дорогая. – Хелен Дэшвуд вытерла рот льняной салфеткой. – Я не знаю никого, кто не читал бы Нэнси Митфорд.

– Вы мне льстите. – Я сделала глоток чая, чтобы хоть чем-то занять руки и не заламывать их под столом.

– Ты определенно лучше капитана Скотта, – послышалось ворчание с другого конца стола.

Этот раздраженный комментарий к моему творчеству заставил меня рассмеяться.

– Смотрю, вам всем нравится насмехаться надо мной. Я ценю это, но истина заключается в том, что мой колодец пуст. Точнее, он высох, словно восьмисотлетняя картофелина. И этого уже не исправить.

– Нэнси, ты всегда была склонна к драматизму, но лучше всего делать это на бумаге, – Ивлин постучал по журналу, который лежал возле него. – Впрочем, скоро тебе придется проводить больше времени с книгами. – Он перевел взгляд на Хейвуда и Энн. – Хея снова призывают, и я уверен, что Энн не помешала бы твоя помощь в книжном магазине.

– Ивлин абсолютно прав, – подтвердила Энн, подавшись вперед. – Мне понадобится помощь. И было бы славно, если бы рядом находился друг, особенно в минуты переживаний за бедного Хея.

– Блестящая идея. Ты можешь приступить, когда вернешься в город, – поддержал Хейвуд. – Если, конечно, не возражаешь.

Я поставила чашку на блюдце и откинулась на спинку стула, перекладины которого больно вонзились в мой позвоночник.

– Работа в книжном магазине?

– Я платил бы тебе, скажем… 3 фунта 10 шиллингов в неделю, – Хейвуд сделал вид, будто считал на пальцах. – Да, думаю, так будет нормально.

Это была довольно маленькая сумма: десять лет назад я зарабатывала 5 фунтов в неделю за статьи, которые писала для «Леди» – журнала моего деда. Однако Па урезал мое содержание вдвое, а Питер и вовсе перестал получать от семьи деньги после смерти отца. Все свое армейское жалованье он тратил сам, книги у меня не выходили, так что регулярная зарплата действительно не помешала бы. Статьи для журналов едва помогали держаться на плаву.

Хотя гонорар и невелик, он пригодится. Не говоря уж о том, что я буду окружена книгами, превратившимися в смысл моей жизни с той поры, как я научилась читать.

– Я согласна, – я подняла свою чашку с чаем, словно произносила тост. – И спасибо вам.

Апрель 1942 года

Дорогой Ивлин!

Пишу, чтобы пригласить тебя в книжный магазин «Хейвуд Хилл» – подписать свои книги. Я организую благотворительный аукцион, на котором будут продаваться книги с автографами авторов и первые издания, и была бы признательна тебе за участие. Как чудесно, что ты вернулся на британские берега!

Я только что закончила читать «Не жалейте флагов» [88]. Блистательно! Как мне хотелось бы поболтать об этом романе!

Должна сообщить тебе потрясающую новость о книжном магазине. Я предложила Хиллам не только продавать книги, но и курировать частные библиотеки – в конце концов, у нас много друзей, имеющих их. Энн и Хей согласились!

Согнувшись под грузом книг, я распахнула дверь «Хейвуд Хилла». В магазине я поставила коробку на пол и вытащила носовой платок из рукава черного бархатного пальто. Сдув с лица волосы, которые выбились из-под шпилек, стерла пот со лба.

– О, Нэнси, спасибо, дорогая, – Энн выскочила из-за кассы, чтобы взглянуть на содержимое коробки.

Два месяца работы в магазине пошли мне на пользу. Хейвуда еще не призвали, так что он начал обучать меня новым обязанностям, желая оставить дело в умелых руках.

В книжный магазин заходили многие друзья-литераторы. Приезжая домой в отпуск, они заглядывали сюда, усаживались в кресла и либо погружались в хорошую книгу, либо заводили оживленный разговор.

Хейвуд шутил, что я превратила его респектабельный магазин в салон. И это правда: теперь в магазине сплетничали и острили, а не только вели литературные дискуссии. Но он не жаловался, поскольку продажи заметно возросли. «Хейвуд Хилл» стал местом встреч, излюбленной площадкой всех библиофилов Лондона – читателей, писателей, редакторов или издателей. Они хотели находиться там, где кипит литературная жизнь. И, что еще лучше, были готовы покупать книги.

Оказывается, я, Нэнси Митфорд, весьма успешный книготорговец.

Последний мой проект – благотворительная акция: книги с автографами авторов мы планировали дарить солдатам и эвакуированным. Этот блестящий маркетинговый ход придавал магазину Хейвуда благородства: мы не только искали экономическую выгоду, но и являлись филантропами. Сидящим в траншеях за границей наши книги помогут забыться, когда выдастся свободная минута.

Друзья уговаривали меня – кто-то мягко, а кто-то более настойчиво – начать работу над новым романом. Но я пока отлынивала, пытаясь разобраться в новой для себя нормальной жизни.

Утром я направлялась в магазин, горя желанием приняться за работу, а по вечерам помогала в столовой. Возвращаясь домой поздно, нередко надевала форму дежурного пожарного и присоединялась к Софи. А между этими делами ужинала или танцевала с друзьями, ходила на вечеринки или принимала гостей у себя. Лишь бы не оставаться одной.

– Ты слышала о Бате? – спросила я.

С начала этого месяца Люфтваффе избрали мишенью, помимо Лондона, другие города Англии и наносили разрушительные удары по историческим и культурным центрам – Эксетеру, Бату, Кентербери, Йорку и Нориджу. Страшно было думать о том, кто станет следующим.

– Я слышала, они целятся в достопримечательности, указанные в немецком путеводителе как места, обязательные для посещения. Для нас это ценности не только исторические, но и культурные. Проклятые монстры, – Энн сокрушенно покачала головой.

– Они пытаются ослабить твердость нашего духа, разрушая один старинный город за другим, – сказала я. – Но если Гитлер надеется сломить нас таким образом, то это лишь показывает, насколько он недооценивает британцев.

– Давай молиться, чтобы это привело нацистов к краху.

– К скорейшему краху, – кивнула я.

В полном молчании мы принялись вынимать из коробки книги, которые планировали выставить в витрине – для рекламы предстоящего аукциона. Множество подписанных изданий Ивлина Во, Рэймонда Мортимера [89], лорда Бернерса [90] и других, чьи подписи я собирала на ланчах и званых ужинах.

– Не знаю, как тебе это удается, Нэнси. Просто фантастика, – Энн взяла в руки одну из книг с автографом Ивлина.

– Я могла бы сказать, что все дело в обаянии Митфордов. Но вынуждена добавить, что наше обаяние действует только на пьяных или помешанных, – пошутила я, забирая у Энн несколько томов, чтобы занести сведения в каталог.

Энн взглянула на меня в недоумении, но потом расхохоталась так громко, что привлекла внимание нескольких покупателей, листавших книги.

– Шучу, – я подмигнула и убрала тома в шкаф – до мероприятия.

Зазвенел колокольчик над дверью, и в магазин вошла Софи.

– Дорогая! – воскликнула я. – Сто лет тебя не видела.

Энн переводила удивленный взгляд с меня на мою подругу. Большинство наших знакомых были из одного круга. Энн никогда не встречала Софи, так как та покинула Уэст-Уиком до приезда Хиллов. И сейчас я впервые представляла Айрис человеку из своего мира – мира, который казался мне довольно поверхностным, если посмотреть на него глазами Софи.

– Я заскочила по пути узнать, будешь ли ты свободна после закрытия магазина. Мы могли бы поужинать, а потом вместе подежурить.

– Да, я с удовольствием.

Краем глаза я видела, что Энн прислушивается к нашей беседе, переставляя идеально расположенных викторианских кукол в витрине с детскими книгами.

– Нэнси, если ты хочешь уйти раньше, я могу сама закрыть магазин. Скоро придет Хейвуд, и он мне поможет, – предложила Энн.

– Спасибо.

Мне очень хотелось пообщаться с Софи и обменяться последними новостями! Ведь мы не виделись с поездки в Уэст-Уиком.

– Это меньшее, что я могу сделать после того, как ты раздобыла книги для аукциона, – улыбнулась Энн.

Я схватила сумку и макинтош, которые висели на крючке за кассой, и мы с Софи устремились на улицу.

– Куда пойдем? – спросила я. – Как насчет ресторанчика за углом? Энн говорит, что он у нее самый любимый из всех БР.

С начала войны в Лондоне возникла сеть ресторанов, которые субсидировало правительство. В первое время они назывались общественными центрами питания, но Уинстон Черчилль переименовал их в «Британские рестораны» (или БР) – возможно, полагая, что это привлечет внимание публики, предпочитающей дешевые сытные блюда.

– Если только мы не станем есть кастард [91].

Софи вздрогнула от отвращения, а я засмеялась:

– Боже упаси, никакого кастарда. Обещаю!

Мы поспешили в ресторан и обнаружили там две очереди: в одной люди стояли за самообслуживанием, во вторую вставали посетители, желающие сесть за столик.

Хотя мне и нравилось ужинать в «Савое», не стоило часто выставлять себя беспомощной обжорой, так что порой я предпочитала простую еду – например, сосиски с картофельным пюре. Да и бюджет не позволял транжирить деньги.

– Давай сядем, – предложила Софи, и мы уселись за столик.

Когда мы сделали заказ, она наклонилась ко мне:

– Ты ни за что не угадаешь, в какое неловкое положение я попала. Один пожилой джентльмен – пожилой настолько, что вполне мог бы получить ранение на Первой мировой войне, – проникся ко мне симпатией.

– Ничего себе! – я притворно ахнула, увидев ее недовольное лицо. – И где же ты встретила этого парня?

– Он уполномоченный по гражданской обороне. Мы столкнулись на пожаре. Сказал, что я очень ловко управляюсь с насосом. И похоже, намекал он на что-то другое.

– Ты серьезно? Нет, ты меня разыгрываешь!

– Я совершенно серьезна. И хотя меня не интересует этот пожилой джентльмен, мне вообще-то понравилось флиртовать. Может, я еще не покончила с этой частью жизни.

Я намазывала маргарин на слегка зачерствевший хлеб, который нам подали.

– Ты слишком молода, чтобы отказываться от этой части жизни.

– Да, ты совершенно права, – Софи понизила голос, словно хотела поговорить о чем-то секретном. – Мне ужасно хочется спросить, как поживает твоя сестра.

– Которая из них? – Поскольку в зале было шумно – посуда звенела, посетители громко болтали и смеялись, – я не боялась, что нас кто-нибудь подслушает.

– Я имею в виду всех, – Софи фыркнула.

– Похоже, у тебя впереди свободная ночь? – пошутила я. И рассказала, что Диана по-прежнему пытается выйти из тюрьмы. Однако ее премировали за хорошее поведение, позволив поселиться вместе с Мосли. Она даже заказывает разные ингредиенты и готовит салаты.

– Салаты? У нее своя кухня, или она договорилась с тюремными поварами?

– Понятия не имею. – Я отхлебнула эля. Обычно я его не пью, но это лучшее, что подают в БР из напитков.

– Сумасшедший дом.

– Да. Я думаю, Ма больше беспокоится о Диане, чем о Деборе, которая еще не оправилась после рождения мертвого сына. Ужасно грустно. Мое сердце все еще болит из-за этого. Но доктор сказал, что у нее не должно возникнуть проблем с повторным зачатием.

– Чудовищно. Мне очень жаль.

– Мне тоже. Это случилось как раз в тот момент, когда я выписалась из больницы. Я пыталась собраться со своими жалкими мыслями, как раздался звонок.

– Бедная Дебора, она самая невинная из всех вас.

– Да, это так.

– А Юнити все еще мочится в постель?

– Каждую ночь. И часто орет на Ма. Правда, Ма это заслужила. Сколько она изводила меня своими словами!

– И все-таки это пожизненный приговор и для твоей матери, и для твоей сестры.

– Я никогда не думала об этом в таком свете. Как это печально!

– Да, в самом деле. А как Том? Он в Лондоне или за морем?

– Где-то сражается. Кажется, в Африке. От него редко приходят письма. Он всегда был неважным корреспондентом. Я так волнуюсь за наших мальчиков, которые воюют с фашистами.

– Я тоже. Страшно подумать, как широко распространилась эта война!

– Да. – Я откинулась на спинку стула, держа в руке недоеденную корку хлеба. Мне не хотелось говорить о хороших людях, которые гибнут за Британию, и поэтому я весело осведомилась: – А как твои дела? Есть другие поклонники?

Софи подцепила на вилку кусок сосиски.

– Пока нет, – она нацелила вилку на меня. – Молчи, я тебя насквозь вижу, Нэнси Митфорд. Знаю, о чем ты думаешь. Но я не собираюсь больше ни секунды уделять этому старому маразматику. К тому же он, скорее всего, отдаст богу душу в самый ответственный момент – если ты понимаешь, что я имею в виду.

Я хохотала до слез.

Она принялась чертить вилкой узоры на пюре.

– Оно того стоило?

Я сразу поняла, о чем она спрашивает: стоило ли отдавать кому-то свое сердце, свое тело?

– Гм-м-м, – я отрезала кусок сосиски, наблюдая за тем, как из-под оболочки сочится жир. – Я ни о чем не жалею, – в моем голосе прозвучала уверенность, которой я не чувствовала. – Дай себе шанс быть счастливой. Недумай, что тебе не повезет так же, как мне.

Софи рассмеялась и быстро доела пюре.

– Ну что же, посмотрим. Может быть, я и попытаю счастья. Но только не с этим уполномоченным! – она содрогнулась. – Ну как, ты готова к борьбе с пожарами?

– Как всегда, Айрис.

Несколько часов спустя, вооружившись насосами, мы уже сражались с огнем на Беркли-сквер. Наши лица озаряли счастливые улыбки, ведь мы совершали свои маленькие победы над Гитлером.

– Осмелюсь сказать, Нэнси, я сто лет так не веселился! – звучный голос старого друга перекрыл гул болтовни, заполнявший залы книжного магазина «Хейвуд Хилл» во время благотворительного аукциона.

– Даже когда мы слушали струнный квартет в парке Национальной галереи на прошлой неделе? – спросила Энн.

Я улыбнулась:

– Да, там были потрясающие сэндвичи. И прекрасная музыка, однако это… Это же обретенный рай! – я указала на гостей, толпившихся в книжном магазине с рюмками и бокалами в руках.

Ивлин Во, развалившийся в кожаном кресле, выразительно кивнул. Эти кресла недавно приобрели для литераторов, зачастивших в «Хейвуд Хилл».

– Кто бы мог подумать, что моим любимым местом, где я буду цитировать Гюго, попивая бренди, станет книжный магазин? Я хочу сказать, дорогая, что «Ритц» сегодня безнадежно проигрывает «Хейвуд Хиллу».

В ответ на этот изысканный комплимент я чокнулась с Ивлином.

– Не забудь купить какую-нибудь книгу. Хотя этот клуб и не платит ежегодную пошлину, нам все равно присылают счета, – пошутила я.

Ивлин посмотрел на меня и вдруг посерьезнел.

– Ты слышала о Хэмише?

Хэмиш Сен-Клер-Эрскин… Это имя напомнило мне о костюмированных балах, о романтике и моем разбитом сердце.

– Нет, ничего не слышала. А что случилось? – у меня пересохло в горле.

– Старина Хэмиш угодил в плен в Тобруке.

Я ахнула. О господи, нет…

– Не бойся, – поспешно продолжил Ивлин. – Его отправили в тюрьму в Италии, но он сбежал, переодевшись женщиной, и вернулся в войска союзников.

Я рассмеялась от удивления и облегчения, прижав руку к сердцу.

– Слава богу! – На меня нахлынули воспоминания о тех днях, когда мы с Хэмишем переодевались в маскарадные костюмы и я завивала ему волосы.

Зазвенел колокольчик над дверью, и я поспешила из задней части магазина, где собрались гости, поприветствовать вновь прибывшего.

Мужчина в военной форме перелистывал книги, лежавшие на столе. И не просто мужчина, а офицер из «Свободной Франции», которого я недавно видела на званом ужине. Полковник Гастон Палевски, правая рука Шарля де Голля. Сильный, интеллигентный и остроумный, прекрасно умеющий поддержать беседу.

Глэдвин пока не призвал меня обратно на службу, но это не имело значения. Раз передо мной офицер из «Свободной Франции» – я вся внимание. Старая привычка.

– Вы пришли на аукцион, полковник Палевски? – я подошла к столику, на котором накануне разложила произведения своих друзей.

– Прошу прощения, мадам, но я не помню вашего имени. К стыду своему, я вообще не помню, что встречался с вами, – он прижал руку к сердцу.

– Не беспокойтесь, полковник. Нас не представили официально, но мы вращаемся в одних кругах.

Мне вспомнилось, как на вечеринке с коктейлями он занимал всех собравшихся остроумными разговорами. Пожалуй, сегодня он прекрасно дополнит наш праздник.

Полковник не был высоким (примерно моего роста), но в нем чувствовалась сила, привлекающая внимание. Аккуратно причесанные темные волосы, маленькие усики, чисто выбритое загорелое лицо. В отличие от Андре, полковник не отличался красотой, но обладал харизмой и буквально пронзал меня светлыми глазами.

– В таком случае я сожалею, что не познакомился с вами. Как мне вас называть?

– Нэнси Митфорд.

– Нэнси Митфорд, которая также миссис Родд?

– Та самая, – вздохнула я.

Зажав фуражку под мышкой, он взял мою руку в свою и поцеловал костяшки пальцев – словно мы были в другой эпохе.

– Могу я предложить вам коктейль, полковник?

– Non, madame [92]. Вообще-то я принес новости от вашего мужа, миссис Родд.

Мое сердце учащенно забилось.

– Новости? – переспросила я.

Я давно не получала вестей от Питера. Не исключено, что он находился в Лондоне с Аделаидой. Прежде я почувствовала бы себя виноватой из-за того, что ничего о нем не знаю, но ведь общение – это улица с двусторонним движением.

– Oui, madame [93]. А новости просты: нет ничего нового, – произнес он дружелюбно. – Ваш супруг жив и здоров. Я случайно встретился с ним в Аддис-Абебе, и он попросил найти вас и передать это.

Блестящий способ довести до моего сведения, что у моего мужа все в порядке. Но, возможно, мне не стоило удивляться оборотам речи полковника. Он определенно обладал обаянием, в глазах его танцевали задорные искорки. В нем ощущалась радость жизни, но также и непревзойденная выразительность, и прирожденный интеллект, сквозящий в каждом слове.

– Спасибо за то, что принесли добрые вести, полковник, тогда как мы привыкли слышать дурные, – я искренне улыбнулась, испытывая облегчение не только от сообщения, но и от неподдельного обаяния собеседника. – Сегодня мы проводим благотворительный аукцион, – я указала на гостей, которые бродили по магазину. – Не хотите ли к нам присоединиться?

– Возможно, – он одарил меня ослепительной улыбкой; маленькие темные усики встопорщились на его изогнутой губе. – Простите за то, что я скажу, мадам, но вы совсем не такая, какой я вас представлял.

– Да? Полагаю, это оттого, что единственное описание вы получили отмоего мужа, – это было смелое заявление, но я вдруг захотела пококетничать.

Он рассмеялся.

– Пожалуй, да, – он понизил голос. – После встречи с мистером Роддом я воображал женщину… как бы это сказать… чопорную.

Я с трудом сдерживала смех:

– «Чопорная» – это истинно английская характеристика, да.

– Но вы же полная противоположность.

Я приподняла бровь:

– Знаете, полковник, мне следовало бы оскорбиться.

– Однако вы не оскорбились, – он не сводил с меня изучающего взгляда.

– Как ни странно, я лишь польщена.

– Думаю, вы имеете привычку удивлять людей, не так ли? Вам нравится быть непредсказуемой.

А этот француз весьма наблюдателен.

– Я имею привычку не иметь привычек.

– Значит, ваш ответ – «да».

Откашлявшись, я указала на стол, на котором он просматривал книги.

– Могу ли я помочь вам что-то выбрать? Или, быть может, вы желаете взглянуть на книги в дальней части магазина? Там есть хорошая коллекция первых изданий и тех, что подписаны авторами.

– Да, и как насчет какого-нибудь сочинения Нэнси Митфорд?

– Слухи о вашей репутации опережают вас, полковник. И у меня нет никакого желания стать вашим завоеванием нынешнего вечера.

Я приподняла бровь и усмехнулась уголком рта. В те дни, когда я была завсегдатаем во французском клубе, я слышала множество перешептываний о Гастоне Палевски. Ловелас. Обольщал женщину, чтобы снять с нее белье, а потом выбросить его вместе с обладательницей. Может быть, я и одинока – но не настолько, чтобы стать игрушкой мужчины на одну ночь.

О, нет! Если я и заведу еще одного любовника, то ему придется пообещать мне большее.

– Ваша прямота обворожительна, – полковник усмехнулся. – Но по крайней мере пригласите меня на чашку чая, прежде чем обсуждать мои любовные похождения, мадам.

– Мне кажется, чай – это слишком благопристойно, – возразила я. – Так вы купите какую-нибудь книгу?

– А вы сходите со мной выпить в Клуб союзников?

И прежде чем я успела сказать: «Нет, благодарю вас», он взял с подноса бокал шампанского и растворился в толпе гостей.

– Кто это? – Я не слышала, как приблизилась Энн, и резко обернулась.

– Так, никто. Еще один разочарованный покупатель.

– И много у нас таких?

Я кивнула.

– Вообще-то одна женщина на прошлой неделе щелкнула пальцами у меня перед носом, когда я беседовала с ребятами, и сказала: «Немножко меньше кокетства и немножко больше внимания, пожалуйста!»

– Ты пойдешь? – лукаво спросила Энн.

– Куда?

– В Клуб союзников.

Значит, она слышала наш разговор или, по крайней мере, последнюю его часть.

– С какой стати?

– Потому что ты любишь развлекаться.

– Гм-м-м… – Она права, но ищу ли я таких развлечений, которые может предложить мне полковник? Вряд ли.

– Ну, я ухожу, – Энн накинула макинтош, прикрыв округлившийся живот. – Ничего, если я покину тебя сейчас?

– Да, конечно, – я обвела взглядом гостей, которые переговаривались за шампанским. – Увидимся завтра.

Когда последний из приглашенных удалился, я навела в магазине порядок, заперла дверь и вышла на ночной воздух.

Обычно я торопилась домой, но сегодня, не спеша, прогулялась в прохладных сумерках, отмечая изменения в городе. Каким пустым он казался – и вместе с тем каким оживленным оставался! Я скучала по своим подопечным из Ратленд-Гейт. Теперь, когда воздушные налеты прекратились, они вернулись в свое жилище в Ист-Энде. Интересно, как у них дела?

Я обходила пешеходов на Керзон-стрит, направляясь к Парк-Лейн. Темнота скрывала зенитки, размещенные в Гайд-парке, который находился по соседству. Возле Мраморной арки я остановилась, чтобы прочитать молитву по тем несчастным, которые погибли в бомбоубежище – на станции метро прямо у меня под ногами, куда залетела немецкая бомба.

Хотя с последней ночной бомбардировки миновало несколько месяцев, малейший порыв ветра напоминал мне о свистящем звуке пикирующих самолетов.

Там, где прежде высились массивные здания, теперь зияли дыры. Я представляла себе, что городские строения – это зубы, выбитые Лондону на митинге Британского союза фашистов. Часть свободного пространства была заасфальтирована, некоторые руины разобрали для повторного строительства. Большинство уцелевших домов пустовали; с разбитыми окнами и снесенными крышами они походили на призраков. Скелеты бывших сооружений хранили память об улицах.

Затемнение еще не отменили, но я знала свой маршрут наизусть и уже хорошо ориентировалась в лунном свете.

В Бломфилде я не стала отсчитывать ворота, как делала прежде, пробираясь к своему дому в кромешной тьме. Теперь я считала пустые места и те немногие уцелевшие здания, которые возвышались над проплешинами с особенно горделивым видом.

Из дома донесся лай – меня приветствовала Милли. Я вознесла благодарственную молитву за то, что мое викторианское гнездышко уцелело. Этот дом символизировал победу, когда стал нашим, и теперь он снова ее олицетворял – просто потому, что выстоял.

Ноябрь 1942 года

Дорогой Андре!

Я так рада, что мы остались друзьями. Ты очень много значишь для меня. Поскольку ты в городе, приглашаю тебя на мою маленькую вечеринку в Бломфилде. Наши старые друзья будут счастливы видеть тебя, и я тоже…

Я вызвалась организовать прощальную вечеринку Хейвуда, приказ о призыве которого наконец пришел. Бедняжка Энн выглядела бледной и растерянной. Наши общие друзья, которые не сражались сейчас за границей с нацистами, наполнили дом смехом и остроумной болтовней.

К несчастью, за день до этого у Ма возникла критическая ситуация в Свайнбруке и она попросила меня забрать к себе Юнити. Хотя для меня пытка – даже находиться рядом с сестрой, я согласилась. Только бы она не устроила сцену! С разумом подростка, Юнити часто бывала несносной и непослушной, особенно на публике. Она постоянно изрекала бессмысленные фразы, например: «Я буду есть салат из угля». Пуля сильно повредила ее мозг, и она навсегда впала в детство. Возможно, если обращаться с ней на вечеринке как со взрослой, ее настроение не пошатнется.

Я напряглась, когда она спустилась по лестнице в изъеденном молью платье – с таким видом, будто прожила всю осень под Лондонским мостом.

– О господи! – я представила себе, что напишут об этом в «Татлере».

И случайно встретилась взглядом с Андре, который находился на другом конце комнаты. Он болтал с Сесилом Битоном, держа в руке стакан с коктейлем из виски с лимонным соком. Его глаза округлились при виде моей сестрицы.

Мы были близки настолько, что он знал о моей семье все. Как ни странно, его общество сегодня вечером доставляло мне удовольствие, а не боль. Я радовалась тому, что нам удалось сохранить дружбу. Казалось, мы оба исцелились от ран совместного прошлого.

– Юнити, дорогая, – я бросилась к ней и, взяв под руку, попыталась увлечь вверх по лестнице. – У меня есть новое платье, которое ты должна сегодня надеть, – произнесла я тихо.

– Новое платье? – Юнити нахмурилась, и ее визгливый голос зазвучал на верхних нотах, что предвещало истерику.

– Да. Оно такое красивое! Ты будешь ослепительна. Не хочешь примерить его? А потом мы можем выпить шампанского.

Думаю, последнее предложение убедило Юнити. Мама не позволяла ей ни капли спиртного.

Пока мы поднимались по лестнице, моя паника возрастала. Ни одно из моих платьев не подойдет сестре: она выше и шире меня в плечах. Но я была исполнена решимости – и отчаяния – что-то с этим сделать.

Схватив свое единственное приличное черное платье, я мысленно с ним попрощалась.

– Раздевайся.

– Оно очень хорошенькое, – Юнити тронула кружева на вырезе, ее глаза загорелись.

Помнит ли она свои старые платья и вечеринки? Как я тосковала по Юнити наших юных лет, такой самобытной и полной жизни! А потом она уехала в Мюнхен, и герр Гитлер отравил ее разум.

Юнити влезла в платье, сунула руки в рукава. Я закусила губу, услышав треск рвущихся швов. Нужно будет потом починить его, если это вообще возможно.

Как я ни старалась, мне не удалось застегнуть крючки на спине. Я чуть не плакала от досады.

Послышался тихий стук в дверь, и в комнату заглянул Андре.

– О! – он взглянул на ворох валявшегося на полу тряпья. – А как насчет твоего черного бархатного жакета, Нэнси? Он прикроет голую спину. – Последнюю фразу он произнес шепотом, чтобы не услышала Юнити.

Я принялась рыться в своей одежде и наконец извлекла жакет. Он не застегнется на Юнити спереди, но это неважно – главное, чтобы прикрыл спину.

– А теперь немного помады, – сказала я.

– Нет! Нет! – Юнити топнула своей большой ногой. – Па меня накажет.

– Па здесь нет, – ласково проворковала я. – И ты же любишь губную помаду. Особенно когда она оставляет маленькое красное пятнышко на твоем бокале с шампанским.

– Нет, Нэнси! Меня отправят спать в курятник!

Мой разум заметался, пытаясь сообразить, как – не запирая ее в спальне – я могла бы предотвратить срыв.

Андре фыркнул и ласково щелкнул Юнити по носу.

– La belle [94], Юнити! Позволь нам сделать тебя ослепительной, ma chérie. Внизу – грандиозный бал, и тебя там ждут.

Он такой добрый! К моему изумлению, сестра согласилась, очарованная Андре. Я с облегчением вздохнула. Что бы я без него делала?

– Мы скоро спустимся, – Андре подмигнул мне. – Может быть, бокал вишневой содовой для леди Юнити?

– О, я так люблю вишневую содовую! – воскликнула та, забыв о шампанском.

Я прижала руку к сердцу, безмолвно выражая, насколько ценю его помощь и дружбу. Декабрь 1942 года

Я бежала по Керзон-стрит, опаздывая к открытию магазина. Меня задержала пылкая дискуссия с Софи за завтраком. Мы спорили об американских солдатах, наводнивших Лондон. Софи была в восторге от янки, присоединившихся к воюющим в разных странах мира, и находила их акцент восхитительным.

Вообще-то мое предубеждение против янки было вызвано не только их запоздалым вступлением в борьбу с фашизмом, но и тем, что Джессика сбежала в Америку, причинив этим горе Па. Почти год назад Ромилли пропал без вести в бою. Бедный парень числился в списках погибших. Однако сестренка отказывалась это признавать и уверяла меня в письмах, что он выберется из любой ситуации. Вместо того чтобы вернуться к семье в Англию за утешением, она оставалась в Америке.

На прошлой неделе произошел инцидент, когда я ехала в автобусе домой из книжного магазина. Американский солдат обнял меня за талию. Я потребовала отпустить меня, доведя до его сведения, что мне сорок лет, однако это на него не подействовало. Парень нахально заявил, что предпочитает зрелых женщин. Какая наглость!

Оказавшись дома, я немедленно позвонила в парикмахерскую, решив снова покрасить волосы.

Задумавшись, я споткнулась о камешек на тротуаре и врезалась в спину какого-то мужчины. Он резко обернулся и успел поймать меня.

На меня смотрели потрясающие глаза полковника Гастона Палевски.

– Mademoiselle! – сказал он. – Если вы хотели заговорить со мной, достаточно было сказать bonjour [95].

Я рассмеялась, одновременно с радражением заметив испачканную туфлю. Какая досада! Я ведь их только почистила.

– Спасибо за то, что не дали упасть. Последнее, что мне сейчас нужно, – это порванный чулок или расквашенный нос.

– Такой хорошенький носик ни в коем случае не должен пострадать!

Я рассеянно дотронулась до носа пальцем в перчатке.

– Еще раз благодарю.

– Полагаю, вы идете в «Хейвуд Хилл», – Гастон предложил мне руку и повел вперед, обходя других прохожих. – Мне вас не хватало в Клубе союзников.

– Надеюсь, вы не ждали там все это время?

Он усмехнулся:

– Я уходил только для того, чтобы поспать.

– Если бы я знала, то пришла бы и избавила вас от таких страданий.

– О, но это вовсе не страдания, мадемуазель, – сидеть столько дней, мечтая о вас.

Мои щеки стали пунцовыми, и в груди снова странно затрепетало. Что же такое интригующее есть в этом полковнике? Я, конечно, недостаточно знала его – лишь слышала о сомнительной репутации. Однако то, как он говорил и смотрел на меня столь прекрасными глазами…

На тротуаре у книжного магазина уже топтались в ожидании открытия несколько покупателей. С приближением праздников мы наблюдали наплыв клиентов, и если я не отопру, то они в раздражении уйдут к конкурентам.

– Мне нужно отпереть магазин.

Я отошла от харизматичного француза и поприветствовала пришедших, крутя в руке ключи. Полковник стоял в стороне, наблюдая.

Широко распахнув дверь, я обратилась к нему:

– Итак, вы войдете?

– Если я войду, вы поужинаете со мной в клубе?

– Я подумаю об этом – с большей серьезностью, чем раньше.

Гастон расхаживал по магазину, глядя не на книги, а на меня. Голова кружилась от ощущения, что меня изучают, мной восхищаются. Наконец он купил книгу – мемуары Сен-Симона.

– Подарок для генерала де Голля, – пояснил он, пока я аккуратно заворачивала том в коричневую бумагу.

Наши пальцы соприкоснулись, когда он расплачивался, и меня накрыло волной жара. Денег было слишком много, но он отказался брать сдачу. После ухода полковника я непрерывно думала о нем…

Несколько дней спустя я неторопливо вошла вместе с Софи в Клуб союзников. Нас сопровождали несколько офицеров из «Свободной Франции» – они начали захаживать в «Хейвуд Хилл» после того, как я убедила Энн закупать французские книги.

На сцене женщина в переливающемся платье исполняла последнюю мелодию Курта Вайля о любви. Джентльмены, сопровождавшие нас, направились к бару за напитками, а мы с Софи поспешили к освободившемуся столику.

Мы уселись, ожидая, что офицеры присоединятся к нам с выпивкой. Но вместо этого на стул рядом со мной опустился полковник, державший в руках два высоких бокала.

– Два «Французских 75» [96] для двух belle mademoiselles [97].

– Merci, полковник, – я усмехнулась, принимая бокал, и попробовала кисло-сладкую смесь.

– Как всегда, рад вас видеть, мадам, – он склонил ко мне голову, и у Софи расширились глаза. Я еще не поведала ей о Палевски. Не знаю, почему, ведь она рассказывала мне о продолжавшихся попытках ухаживания со стороны старого уполномоченного.

– Вы представите меня своей подруге? – спросил полковник.

– Bien sûr [98]. Полковник Гастон Палевски – миссис Софи Гордон.

– Очень приятно, миссис Гордон.

Он перевел взгляд на меня и, приподняв бровь, зажег сигарету.

– Расскажите, как идут дела в магазине? – Полковник предложил и нам закурить, но мы отказались.

– У нас наплыв покупателей, которые ищут подарки для своих любимых.

– Мадам, такая женщина, как вы, вполне способна привлечь целую толпу не только в рождественский сезон.

Я знала, что он флиртует со мной, но в то же время он был прав, и я гордилась своими успехами. Я сыграла большую роль в том, что «Хейвуд Хилл» стал любимым местом лондонских литераторов. И самым прибыльным книжным магазином в Лондоне – благодаря привлеченным мной авторам и изменениям, связанным с новой для нас кураторской сферой.

– Я не могу приписать себе все заслуги, полковник, однако вношу свою лепту – как и следует поступать каждому во время войны.

– Ты именно то, что нужно этому магазину, – вмешалась в разговор Софи. – Ты так добра к людям, и на твоем лице всегда светится улыбка.

– Non, миссис Гордон. Простите, что поправляю вас после столь краткого знакомства, но ваша подруга не всегда улыбается. Когда миссис Родд смотрит на меня, она хмурится, – съязвил Палевски.

– У меня сложилось впечатление, что вам нравится мой хмурый вид, – парировала я. – Разве не поэтому вы преследуете меня? – Я небрежно отхлебнула «Французский 75», едва позволив джину коснуться моего языка.

Софи заерзала на стуле, глядя куда-то в сторону.

– Кажется, я вижу своего друга. Скоро вернусь.

Она вскочила и ушла. Ее уловка была совершенно очевидна для меня и, несомненно, для полковника.

Возможно, после наших разговоров о поисках любви Софи таким образом напоминала, что я не должна упускать шанс?

Полковник немедленно склонился ближе ко мне.

– Вы интригуете меня, мадам. Вы определенно обладаете je ne sais quoi [99], что вызывает во мне желание разоблачить вас.

Мои брови высоко взлетели:

– Это дерзость, сэр.

Полковник засмеялся.

– О, я не то имел в виду. – Он сделал паузу. – Но если говорить откровенно, то мне и этого тоже хотелось бы.

– Тогда скажите, что именно вы имели в виду, – я глянула на Софи, обнимавшую американского солдата, который играл в дартс.

– Думаю, мадам, в вас таится нечто большее, чем можно увидеть с первого взгляда.

Я снова посмотрела на полковника.

– А что можно увидеть с первого взгляда?

– Помимо того, что вы красивая женщина? Судя по манере одеваться, у вас безукоризненное чувство стиля. Но, возможно, порой не хватает средств, чтобы по-настоящему раскрыть свой потенциал.

А он не такой уж любезный, как мне казалось.

– Значит, по-вашему, я бедна и плохо одеваюсь?

– Вовсе нет.

Я поставила бокал с коктейлем.

– Извините, полковник, но я вижу кое-кого (на самом деле все равно кого), с кем хотела бы поговорить.

Он коснулся моей руки, лежавшей на коленях.

– Нэнси, льстить легко – этому может научиться любой. А вот искренность дается труднее, не так ли?

Я замерла от столь неожиданного ответа. Мне думалось, что этот бабник, слухи о котором ходили по Лондону, – пустой человек. Но такая откровенность меня заинтриговала; выходит, помимо французского акцента, безупречного английского и самоуверенности, в нем есть глубина, которая затронула какие-то струны внутри меня. Мне также понравилось, как он произнес мое имя – оно прозвучало словно название французского города Нанси.

– Вы правы, Гастон, – ответила я. – Но искренность не должна быть жестокой или оскорбительной.

– Вы заставляете меня нервничать, – признался он. – Это не оправдание, а объяснение.

– Так это я заставляю вас нервничать? – я рассмеялась так громко, что привлекла к себе внимание окружающих.

– Вы считаете это смешным, но, уверяю вас, я абсолютно серьезен.

– Продолжайте. – Я подняла свой бокал и откинулась на спинку кресла, давая понять, что готова выслушать его и не собираюсь сбежать.

– Я восхищаюсь не только вашей красотой, мадам. В вас есть целеустремленность и жизненная сила. Вы веселы и одновременно серьезны. Вы многолики – можно сказать, существует множество Нэнси. Днем вы болтаете с мужчинами, которые пьют бренди, развалившись в креслах в книжном магазине, и продаете им книги по завышенной цене. Но потом вы мчитесь обслуживать посетителей в столовой и тушить пожары. В отличие от большинства тех, кого вы привлекаете, вы стремитесь быть полезной. Вносить свою лепту, как вы говорите. Думаю, многие вас недооценивали годами. И мне кажется, они не знакомы с настоящей Нэнси.

Я едва знала этого человека – разве что скрестила шпаги в флирте. И как же ему удалось так быстро меня вычислить? Он прав: я вовсе не открытая книга. Почти никто не знаком с настоящей Нэнси. Люди не заглядывали дальше обложки, не листали страницы.

– Многих привлекает мой социальный статус и фамилия моей семьи.

Я слегка покривила душой, но мне хотелось проверить полковника: когда я шпионила за французами, они, вполне вероятно, шпионили за мной. Нужно убедиться, что полковник этим не занимался. По крайней мере, пусть поймет, что я не дура.

– Ваша семья… Она интересна. И простите, если снова оскорблю вас, но в некоторых кругах семейство Митфорд печально известно. Но вы – не одна из них. И ни с кем из них я не хотел бы танцевать…

– Вы приглашаете меня на танец?

– Oui, – он встал.

Я посмотрела на его протянутую руку, затем поднялась и приняла ее. Если Гастон понял, что я многолика, и, как он выразился, существует множество Нэнси, то и мне следовало бы предположить в нем многогранность. Он явно содержал в себе больше, чем видели все остальные, и не заслуживал поверхностных оценок. Словом, я была заинтригована.

Когда он вывел меня на танцпол и закружил в танце, я разволновалась и, как ни странно, ощутила умиротворение. Одна его рука сжимала мою, вторая лежала у меня на талии. Он не самый красивый мужчина – с рябыми щеками и дурацкими усиками, – но в том, как он держал меня, чувствовалась пленительная сила.

Взглянув в светлые глаза Гастона, я увидела не мужчину, желающего затащить меня в постель, а душу, соприкоснувшуюся с моей. Он рассмотрел меня – такую, какая я есть, – и очень верно описал. Мы двигались в танце, и я вдруг ощутила желание, а главное – то, что оно взаимно. Я сомневалась, что готова снова пойти по этой дороге… но хотела бы это выяснить.

Поэтому я не села в такси с Софи, а позволила Гастону проводить меня пешком до дома, полагаясь на темноту, скрывающую нас от любопытных глаз. Я надеялась, что за долгую прогулку сумею разобраться в своих чувствах.

– Я не приглашу вас в свой дом, – предупредила я, когда мы вышли на улицу. Холод вынудил меня плотнее запахнуть пальто; мое дыхание вырывалось наружу крошечными белыми облачками.

– Я этого и не ожидаю, – он выглядел серьезным. – Расскажите мне какую-нибудь историю, Нэнси.

Первое, что пришло в голову, – это моя фантазия о Диане, Мосли, Марке…

– Рассказать вам историю о «Двух леди с Итон-сквер»?

– Это подлинная история? – спросил Гастон. – Я живу на Итон-сквер.

Я рассмеялась:

– Нет, она вымышленная.

– Non, non, ma chérie, – взмолился он. – Расскажите мне подлинную историю.

Мы уже прошли полпути до дома. Начал падать снег, укрывая руины разбомбленных зданий белым одеялом.

– Может, взять такси на оставшуюся часть дороги? – предложил Гастон.

– О нет, я люблю снег. – Я прикрыла глаза и обратила лицо к небу. Холодная снежинка упала на щеку.

– О, Нэнси! – вырвалось у Гастона. – Как я хочу поцеловать вас!

Я медленно открыла глаза.

– Но вы не должны, – возразила я с улыбкой.

– Я хочу поцеловать вас.

– Однако не сделаете этого. Вы же просили рассказать историю, – я взяла его под руку. – Подлинную историю. – У меня скопилось много печальных историй из прошлого. Но я пока не была готова доверить их другому. Поэтому начала с невинной. – Я расскажу вам о случае из своего детства: тогда пошел снег и пропал наш лабрадор…

Я потчевала Гастона одной детской историей за другой, а он смеялся и просил еще, пока наконец в темноте перед нами не вырос мой дом. Пришло время пожелать друг другу спокойной ночи.

– Позвольте мне увидеть вас завтра, – Гастон взял мои холодные руки в свои, и жар от его пальцев проник сквозь мои перчатки.

– Я буду в книжном магазине и в столовой. И может быть, даже придется тушить пожар.

– Тогда я отыщу вас, где бы вы ни были. А когда у вас будет перерыв, мы выпьем чаю. Или я просто подержу ваш насос.

– А если я скажу «нет»?

– Я подожду, пока вы не скажете «oui».

И так продолжалось много дней. Полковник заглядывал в книжный магазин, жаловался на высокие цены, а потом спрашивал книгу, которой у нас не было, – думаю, нарочно. Прежде чем уйти, он подмигивал мне и совал в мой карман шоколадку либо оставлял розу на кассовом аппарате. Причем всегда незаметно.

Иногда я говорила «да», и мы шли в тот ресторан, где нас вряд ли узнали бы. В таких случаях мы делились историями. Сначала – только я, но вскоре он тоже открылся. Гастон поведал о том, как его отец в молодости эмигрировал во Францию из Польши и как после смерти отца он жил у дяди. Как мальчиком катался по квартире на роликах и как отец водил его с братом в Лувр. Как они создали собственный музей дома и приглашали всех детей округи взглянуть на «экспонаты». В пятнадцать лет его отправили в Англию, в Брайтонский колледж – изучать английский; а в двадцать с небольшим он даже учился в Оксфорде, что объясняло, почему он так прекрасно владеет языком.

Но, наверное, самым трогательным был рассказ о том, как они с братом проводили время в большом шкафу, играя в разные игры и размышляя над тайнами жизни.

И вот однажды, когда Гастон подвез меня после встречи в книжный магазин, я пригласила его на рождественскую вечеринку, которую устраивала для друзей и семьи. Он на мгновение опустил глаза – к этому задумчивому взгляду я уже начала привыкать, – а потом сказал:

– Но, Нэнси, я же еврей. Боюсь, половина вашей семьи не захочет меня видеть.

– Если бы они знали вас, то подобное никогда не пришло бы им в голову. – Я умолчала о том, что некоторых моих родственников это утверждение не касалось.

– Возможно, со временем. – Но взгляд его говорил, что он в это не верит.

– Тогда поужинайте со мной в Бломфилде после Рождества.

У Гастона округлились глаза: ужин вдвоем, в моем доме! Это новая черта, через которую нам только предстояло переступить, ведь до сих пор я не пускала его дальше порога.

– Мне очень хотелось бы этого, Нэнси.

– Мне тоже. – И я не лукавила. Между нами что-то зарождалось.

Я пыталась отрицать это, не поддаваться чувствам, которые он во мне пробуждал. Вероятно, я исцелялась. Так зачем же отвергать то, к чему я так стремилась: счастье, родство душ и – смела ли я мечтать об этом? – любовь.

Январь 1943 года

Глэдис!

Пожалуйста, приготовьте для сегодняшнего ужина одно из ваших вкусных блюд на двоих: у меня будет гость. Прилагаю продуктовые карточки, которые накопила. И пожалуйста, испеките один пирог для себя, чтобы взять с собой к друзьям – в знак признательности за то, что вы позволяете моим собакам ночевать там с вами.

Деревья за окном заледенели, на ветвях сверкали кристаллы, и смертоносные сосульки падали с крыш по всему Лондону.

Я опасалась, что Гастон перенесет ужин из-за непогоды, но он пообещал прийти, даже если ему придется ползти по льду. В половине восьмого я опустила иглу граммофона на пластинку, и тихая классическая музыка нарушила гулкую тишину.

Когда раздался стук в дверь, я глубоко вздохнула, оправила черное платье от Диора и пошла к дверям. На пороге стоял Гастон – в пальто поверх мундира, с красными розами в руках.

– Это вам, – он наклонился и, как это принято у французов, поцеловал меня в обе щеки.

Я вдохнула его пряный мужской аромат: бергамот, пачули и черный перец. Бергамот напомнил мне об Андре. Но это не вызвало грусти. Я знала, что Андре всегда будет частью той Нэнси, которой я стала. Сделав глубокий вдох, я притянула Гастона к себе. Мне хотелось бы простоять с ним всю ночь на пороге, ощущая бодрящий зимний воздух за его спиной и тепло его тела рядом с моим.

– Входите, – я прошла на кухню, приглашая следовать за мной, и поставила цветы в вазу.

– Пахнут упадком.

Гастон смотрел только на меня. Обычно гости изучают обстановку, но он, казалось, не замечал ничего вокруг, следуя за мной в столовую.

– Угощение – не моя заслуга, – сказала я, указывая на стол.

– Нет, ваша: вы хозяйка.

Он снял фуражку и положил на сервант, затем перекинул пальто через руку.

– Давайте я повешу.

Гастон тепло улыбнулся:

– Я могу сделать это сам. – И с этими словами он направился к вешалке в холле.

К тому времени, как он вернулся, я поставила на стол подогретые блюда.

Когда я наливала ему вино, он подошел сзади.

– Merci, Нэнси.

Он протянул руку к бокалу, и наши пальцы соприкоснулись. Я затаила дыхание. Не знаю, чего именно я ждала – может быть, поцелуя? Но он лишь отодвинул мой стул, приглашая сесть. Пальцы его снова дотронулись до моей руки, и я опять вдохнула его запах.

Ужин проходил неторопливо и приятно. Мы беседовали, завороженные друг другом. Время шло, и я начала думать о том, что случится после… скорее изнывая от желания приблизить это, чем нервничая. Каждый жест этих сильных мужских рук заставлял меня задаваться вопросом: каково это – чувствовать его пальцы, прокладывающие путь по моей обнаженной плоти? Каково это – оказаться в его крепких объятиях?

Когда я поднялась, чтобы убрать со стола, Гастон вызвался мне помочь.

– Перейдем в гостиную? – предложила я после того, как мы сложили грязные тарелки в раковину. – Я могу разжечь камин и налить портвейн.

– Это звучит magnifique [100], но только позвольте мне самому разжечь камин.

Когда в камине уже потрескивал огонь, мы взяли рюмки с портвейном и уселись на диван – настолько близко друг к другу, что почти соприкасались.

– Нэнси, если вы не хотите… – он предоставлял мне путь к отступлению.

– Но я хочу, – я ни секунды не колебалась. – О, как хочу!

И на это раз сама склонилась к Гастону, требуя поцелуя. Его бархатистые губы прижались к моим, и я ощутила легкий привкус лимонного десерта и портвейна. Его усики защекотали мою губу, и я рассмеялась.

– Вы всегда смеетесь, когда вас целует возлюбленный, ma chérie?

Возлюбленный…

– Нет. – Я провела кончиком пальца по его коротким черным усикам. – Вы щекочете меня.

– Я хочу снова заставить вас смеяться. У вас такой красивый смех.

И он опять поцеловал меня, на этот раз пылко. Возбуждение нарастало с каждой минутой.

Я уже едва дышала. И чуть не задохнулась, когда его рот скользнул к моей шее и язык нырнул в ложбинку у горла.

– Je veux te faire l’amour [101], – прошептал он мне на ухо.

– О да, займись со мной любовью.

Гастон подхватил меня на руки, словно я была легкая, как перышко, и понес наверх, в нашу с Питером спальню. В постель, в которую я не допустила даже Андре. Чувство вины зашевелилось в глубине моей души, но я сразу же отбросила его. Мой брак давно умер. А то, что у меня с Гастоном… Это было головокружительное, необузданное, пьянящее чувство, которое приходит, когда влюбляешься.

Несколько часов спустя мое сердце все еще бешено колотилось, а кожа горела. Я чувствовала удовлетворение, какого не испытывала много месяцев, а быть может, и лет. Гастон полностью поглотил меня, он преклонялся передо мной, как никто другой.

На следующий вечер он снова пришел, затем опять… Мы провели вместе так много ночей, что я потеряла им счет, и со временем это стало привычкой, которая крепко вплелась в канву моей жизни.

Иногда мы ели то, что готовила Глэдис, а порой – рыбу с жареным картофелем, которые он покупал по пути. Однажды вечером Гастон принес корзинку для пикников, наполненную сэндвичами, сделанными как в его любимой парижской boulangerie [102]. В другой раз я шиканула и попросила Глэдис зайти за ужином, который заказала в «Савое».

После ужина мы гуляли с собаками, и Гастон даже иногда гладил цыплят. Наша совместная жизнь постепенно наполнялась разнообразием. Мы периодически ходили в кино, пробираясь в кинозал после выключения света, чтобы никто не узнал нас, пока мы наслаждались фильмом и друг другом. В конце каждого вечера мы занимались любовью – до тех пор, пока уже не могли ни дышать, ни говорить, ни шевелиться. Лишенные сил, мы погружались в сон, а перед рассветом я просыпалась, чувствуя, как Гастон прокладывает на моем животе дорожку вниз, и мы снова сплетались в объятиях.

Затем Гастон выскальзывал из моего дома и уходил в свою квартиру. Оттуда он звонил мне каждое утро и болтал с полчаса или дольше, выпрашивая новые истории.

– Из твоей жизни нужно сделать книгу. Все купили бы ее, даже по ценам «Хейвуд Хилла».

Я отнекивалась, заявляя, что с меня вполне хватает статей. Одну из них только что опубликовали в «Лилипуте», другую должны напечатать в следующем месяце.

Дом по адресу Бломфилд-роуд, 12 казался продолжением рая. Днем я работала и дежурила на волонтерской службе, а потом возвращалась домой и ждала, когда Гастон запоет под окном – так он возвещал о своем приходе.

Казалось, этой зимой и ранней весной ничто не могло испортить мое настроение. Даже случайное напоминание о том, что у меня есть муж. На этот раз даже Питер не омрачал моего счастья. Апрель 1943 года

Звякнул колокольчик над дверью, и я крикнула, ставя последнюю книгу на полку:

– Минутку!

Однако, пройдя в переднюю часть магазина, никого не обнаружила. Снаружи уже стемнело, портьеры были задернуты. В зале я находилась одна, хотя могла поклясться, что слышала колокольчик.

И тут я увидела на кассовом аппарате красную розу и улыбнулась.

– Ты еще здесь, дорогой? – я ожидала, что Гастон появится из своего укромного места, но ничто не нарушило тишины. – Я сейчас закрою магазин, и ты будешь заперт до утра.

Однако вокруг царило безмолвие. Вдохнув аромат розы, я заметила под ней записку.

Удлиненные французские буквы Гастона врезались в бумагу.

Дорогая Нэнси!

Моя любовь, моя леди, самая обворожительная женщина, какую я встречал. Не могу дождаться, когда увижу тебя сегодня вечером.

Собрав свои вещи, я вышла на улицу. Когда я вставляла ключ в замок, чья-то рука легла на мою талию. Подняв глаза, я увидела хитрую улыбку Гастона.

– Ты сегодня окружен тайной, – заметила я.

Он протянул мне еще одну розу, и я уткнулась в нее носом.

– Я пытался быть романтичным, – ответил он.

– И преуспел.

Я взяла его под руку, и мы направились к моему дому. Там я провела с Гастоном больше счастливых минут, чем с любым другим человеком в своей жизни. Я не волновалась о том, что Питер придет домой и застанет нас. Он находился в отъезде, а когда бывал в Лондоне, стремился отнюдь не в мою постель.

После ужина, состоявшего из пирога и салата, оставленных нам Глэдис, Гастон включил граммофон и привлек меня в свои объятия. Мы медленно танцевали, и его запах окутывал меня, вызывая приятные воспоминания и даря надежду.

Он закружил меня, и я улыбнулась, прижавшись щекой к его плечу. Когда песня закончилась, он поцеловал меня в губы, а затем потянул к дивану. Сняв с меня туфли и чулки, он принялся неторопливо растирать мои ступни. Чудесные руки Гастона никогда не уставали и, казалось, были созданы для того, чтобы дарить наслаждение.

– У меня есть новости, – он уже не улыбался, и по его мрачному тону я догадалась, что новости плохие.

– О? – осторожно произнесла я, убрала ноги с его колен и поджала под себя, внезапно ощутив слабость.

– Я получил приказ.

Я спросила сдавленным голосом:

– Париж? Позволь мне поехать с тобой?

– Ma chérie… Как бы мне хотелось этого! Но… Нет, не Париж. Пока нет. Это Алжир. Предстоит воевать там с нацистами и «Виши». Ты будешь мне писать?

Я смотрела в глаза Гастона, стараясь не заплакать.

– Я не хочу, чтобы все закончилось.

– Moi, non plus [103]. Это не конец – просто пауза. Пиши мне красивые письма. Я буду приезжать, когда смогу. И звонить всякий раз, как выдастся возможность.

– Я стану писать каждый день, пока мы не встретимся снова.

Я свернулась калачиком у его груди и прижала руку к его сердцу, ощутив ровное сильное биение.

– Ah, ma chérie! Mon coeur [104].

Он назвал меня своим сердцем с такой убежденностью, что я почувствовала: теперь могу поделиться с ним сокровенной тайной.

– Я так сильно люблю тебя! – Никогда я не говорила этих слов. Ни Андре, ни Питеру, ни даже Хэмишу.

Гастон поцеловал меня и еще крепче обнял сильными, любящими руками. Я чувствовала себя цельной – как будто, несмотря на войну и личные неудачи, в мире не происходило ничего плохого, а впереди ждало только хорошее.

Мои мысли вспорхнули, и я покорилась его страсти. Однажды, когда закончится война, мы будем вместе гулять по улицам Парижа.