Ноябрь 1936 года

Дорогой Марк!

Посылаю тебе мой новый адрес. Мы покинули наш маленький Роуз-коттедж и поселились на Бломфилд-роуд, 12. Это прекрасный викторианский дом – совершенно миниатюрный. Надеюсь, ты скоро нанесешь нам визит. Мне не помешали бы твои советы насчет интерьера. У тебя отличный нюх на детали!

Перемены никому не даются легко. И тем не менее мы никогда не остаемся прежними, не так ли? Каждая минута, каждый час, каждый день нашей жизни – это неуверенный шаг в будущее.

Постоянно двигаясь, приспосабливаться трудно. Это сложная задача: ставить одну ногу перед другой, не спотыкаясь о собственные до блеска начищенные туфли.

Конечно, понять заранее, к лучшему ли перемена, невозможно. Но лично я верю: к лучшему. Поэтому считаю нашу новую резиденцию в Лондоне победой.

Здание это было своеобразным. Широкие окна раскрывали душу комнат перед теми, кто смотрел снаружи, и душу Лондона – перед теми, кто находился внутри. Мансарда выглядела идеальным местом для писательской работы. Осыпающаяся с крыши черепица нуждалась в замене. А нескольких соседей с сомнительной репутацией я могла просто игнорировать. Ярко-красные дверь и ставни; каменный фасад, поросший мхом, проржавевшие ворота. Короткая дорожка из растрескавшихся камней, ведущая к порогу. Зато теперь мы жили гораздо ближе к центру Лондона.

Питер не стал переносить меня через порог. Позволив ему сделать это в прошлый раз, я совершила ошибку: начала потакать его уступкам и слабостям. Но если он и впредь не откажется от своих привычек, я дам отпор.

Большие деревья росли по обе стороны Бломфилд-роуд – улицы, которую несколько друзей сочли не слишком презентабельной для представителей нашего класса. Для меня же Лондон олицетворял свободу. Я слышала отсюда и деловой шум города, и плеск воды в канале Гранд-Юнион [38], впадавшем в Темзу за Бломфилд-хаус.

Наш новый район – Мейда-Вейл [39] – находится неподалеку от Паддингтон-сквер, и от него рукой подать до Риджентс-парка и Гайд-парка. А еще мы поселились в двух шагах от книжного магазина «Хейвуд Хилл» и от «Ритца». Можно сесть на поезд в Паддингтоне и поехать куда угодно. Я больше не связана, как в Чизвике, автомобилем, который едва ползал. Теперь я могла заглянуть к друзьям на ланч или на чай. И не придется планировать заранее поездку в «Хэрродс» [40] или отклонять приглашения, потому что пришлось бы ночевать у хозяев вечера или в Ратленд-Гейт.

Я с удовольствием вдохнула лондонский воздух. Несомненно, переезд – правильный шаг.

У Питера уже целый год на службе все стабильно, и, пожалуй, мне следует благодарить за это потаскушку Сьюэлл. Разве сумел бы он произвести впечатление на любовницу без шикарных ужинов и подарков? Возможно, ему надоело чувствовать себя виноватым, одалживая деньги из моего кошелька. А может, не понравилось общаться с приставами, когда им наконец удалось встретиться. Это подстроила я, намекнув им, когда именно Прод будет дома.

Но главное – этот переезд требовался мне. Да, в кои-то веки я сделала что-то для себя.

Жизнь в этом маленьком викторианском доме, на не слишком шикарной улице, идеально мне подходила. Это был мой дом, всецело мой. Конечно, и Прода тоже, но это не важно. Вряд ли он займется интерьером или станет здесь часто бывать.

Сопение, раздавшееся снизу, привлекло мое внимание к двум сморщенным бульдожьим мордочкам.

– Да-да, прогулка закончена.

Лотти натянула поводок. Я повела их по каменным ступеням к деревянной двери, на которую повесила маленький сухой венок из роз, собранных в саду Роуз-коттеджа. Прощальный дар от моей экономки Глэдис, которая уехала на Ямайку ухаживать за больной матерью.

Внутри было тихо. Лотти сразу же устремилась к двум своим маленьким щенкам, еще не отлученным от материнской груди.

Я прошла через столовую, которую недавно оклеила обоями из розового муара: букеты роз в великолепных вазах, обвитых спадающими каскадом лентами. Питер с минуту повозмущался этим женственным узором, однако быстро умолк – он понимал, что должен разрешить мне вовсю развернуться. Это меньшая из уступок, на которую он обязан пойти, учитывая, что он прибыл в наш новый дом пьяным и пропахшим другой женщиной.

– Ах вы мои сладкие!

Я опустилась на колени возле маленького одеяла, на котором лежали Лотти и ее щенки. Я оставлю Долли себе, а крошечный мальчик, Манч, станет свадебным подарком для сестренки Пэм.

Пэм выходит замуж за Дерека Джексона, давнего друга нашей семьи, известного ученого и честолюбивого жокея (последнее всегда вызывало у меня смех). Дебора долгое время воображала, будто влюблена в Дерека, но уступила, когда Пэм проявила к нему интерес. Я взяла щенка на руки, прижала его к груди и вздохнула. Большинство девочек Митфорд несчастны в любви. Возможно, Пэм станет исключением. По крайней мере, она выбрала мужчину, за которого ей не придется краснеть…

Мой Прод флиртовал и разгуливал в подпитии по городу под ручку со шлюхой. Диана пока так и не вышла замуж за Мосли, и ее любовная связь с этим человеком выглядела достаточно скверно, не говоря уж о его Британском союзе фашистов и банде головорезов, которые устроили в Ист-Энде битву, сравнимую с Первой мировой войной. Какой позор!

Я считала, что фашизм погубил не только нашу страну, но и всю Европу…

Шаркающие шаги в холле известили о приближении нашей новой экономки, Сигрид. Я вернула щенка матери и поднялась.

– Чай подан в гостиной, миледи.

Я скучала по Глэдис, но Сигрид обладала своими достоинствами. Она была спокойной, деловитой и напоминала мне няню Блор – как поведением, так и внешностью. Темные волосы она стягивала в пучок, но не настолько туго, чтобы болели виски.

– Превосходно. Я подожду гостей там.

Вскоре прибыли Ма, Джессика, Дебора и Вайолет Хэммерсли, любимая мамина подруга.

– Тетя Ви! – я обняла ее и поцеловала в мягкую морщинистую щеку. – Мы не виделись сто лет.

– О, дорогая, ты пытаешься добавить еще несколько лет к моему почтенному возрасту! Пожалуйста, забери их обратно.

Я рассмеялась и поздоровалась с остальными. Как только все уселись за стол, я разлила чай. В окружении любимых лиц я чувствовала себя почти как в прежние времена в Свайнбруке, когда мы пили чай и сплетничали. Я улыбнулась Ма, она ответила на мою улыбку, и ее напряженные черты разгладились.

С момента публикации «Потасовки» я не встречалась и не разговаривала ни с Дианой, ни с Юнити. Но Ма, которая разделяла политические взгляды моих сестер, продолжала со мной общаться. В компании, собравшейся в моей гостиной, беседа текла легко и непринужденно, мы шутили, сплетничали и ни словом не касались политики.

– Ты пишешь следующий роман, дорогая? – спросила тетя Ви. Несомненно, у нее добрые намерения, но от этого вопроса у меня слегка вспотели ладони.

Я отставила свою чашку. Нет, я не готова поделиться дальнейшими планами. В последнее время мне не хватало уверенности.

– Я пока что не думала о новой книге, – бодро ответила я, надеясь побыстрее свернуть с этой темы. – Но я пишу для «Леди» и «Вог», а иногда и для других журналов и газет. – В основном легковесные вещицы, гонорара с которых, однако, хватает на оплату счетов и иногда на новую шляпку.

– Нэн, – осторожно начала Ма, и я подумала, что сейчас получу головомойку. – Тебе никогда не хотелось написать что-нибудь, не относящееся к художественной литературе?

– Не-е-ет, – удивленно протянула я.

Взяв в руки чайник, я вопросительно улыбнулась тете Ви, и та кивнула. Я наливала ей вторую чашку и краем глаза наблюдала за мамой: она явно пыталась сообразить, как лучше затронуть новую тему.

– Я разговаривала с твоим кузеном Эдвардом, лордом Олдерли, – наконец решилась она. – Он спросил, не примешь ли ты у него заказ.

Я поставила чайник на стол.

– Какого рода заказ?

– В Олдерли-Парк хранится коллекция из десяти тысяч писем, которыми члены этой семьи обменивались на протяжении десятилетий. Эдвард надеется, что ты могла бы отредактировать их и собрать вместе, чтобы издать в одном томе. Он считает, что они совершенно необыкновенные.

Я отпила из чашки, раздумывая и наслаждаясь теплом, обволакивающим горло. Вряд ли эти письма так уж интересны, как полагает мой кузен. Семейная история большинства людей – сплошная тоска. А редактирование писем – это шаг в сторону от художественной литературы. Однако таким образом я могла бы немного заработать – мой двоюродный брат способен хорошо заплатить. Те же, кто с нетерпением ждет следующий роман Нэнси Митфорд, могут и подождать.

– О, Ма, с какой стати Нэн тратить время на редактирование пачки старых писем? Звучит невероятно уныло, – Джессика закатила глаза, и Дебора кивнула.

– О, не знаю, Декка, – я махнула рукой. – А вдруг через сто лет кто-нибудь захочет прочитать наши письма? Думаю, это превосходная идея.

Отчасти я шутила, но отчасти мне было любопытно взглянуть на переписку, которую кузен считает интересной, – не говоря уже о желанном банковском чеке.

– О, я прочла бы эти письма! – тетя Ви подмигнула. – Только представьте, сколько сплетен они вызовут! А быть может, даже скандал.

Ма, казалось, начала сомневаться в правильности этой затеи, но я усмехнулась и предложила всем булочки.

– Я напишу кузену Эдварду и скажу, что хотела бы взглянуть.

Ма одобрительно кивнула. Даже не помню, когда я в последний раз удостаивалась подобного кивка.

Тетя Ви взяла печенье и обмакнула его в чай.

– Сегодня утром до меня дошли зловещие слухи. Какая-то чушь насчет того, что король Эдуард подумывает отречься от престола, чтобы жениться на американке Ванде Симпсон. Или Венди? Полный абсурд.

– Кажется, Уоллис. – Я запомнила это имя, потому что оно показалось мне мужским, когда мой издатель попросил написать материал о миссис Симпсон для «Леди». – В самом деле, абсурд.

И это еще мягко сказано. Подумать только: король отрекается от престола, чтобы жениться на разведенной американской светской львице! Неслыханно – и одновременно восхитительно: по крайней мере, этот скандал вытеснит из умов лондонских сплетников моих сестер, симпатизирующих нацистам.

– Нэн, вы с Питером ответили на приглашение посла фон Риббентропа на званый вечер в немецком посольстве? – Ма застала меня врасплох, сменив тему. Значит, тот одобрительный кивок не был случайным. – Там будут все шишки.

– О, скажи, что вы пойдете! – во взгляде Джессики читалось отчаяние. Очевидно, Ма и Па тащат ее на этот прием.

– Мне ужасно жаль, но у нас уже имеются другие планы на этот вечер.

Проявив остроумие, что бывало редко, Прод отклонил приглашение, написав ответ на идиш. А потом мы отпраздновали эту проделку с шампанским в «Ритце».

Иногда случалось, что из того мужчины, которым сделался Прод, выглядывал вдруг красивый, очаровательный, остроумный молодой человек, в которого я влюбилась. Увы, такие моменты часто заканчивались тем, что он удалялся под ручку со Сьюэлл.

– Кто-нибудь хочет еще сэндвичей с огурцом? – я взялась за поднос, пытаясь отвлечься от невеселых мыслей.

21 февраля 1937 года

Дорогая Леди!

Декка сбежала с нашим кузеном Эсмондом Ромилли. Полагаю, Ма и Па следовало бы обратить внимание на то, что она откладывает деньги на своем счете. Оказалось, что они предназначались для бегства. Хотя, признаюсь, я и сама не думала, что это она всерьез…

Письмо доставили из Ратленд-Гейт. Я ничего не понимала: предполагалось, что Джессика поехала во французский Дьепп вместе с близнецами Пейджит. Как тогда она умудрилась сбежать с Эсмондом Ромилли? Насколько мне известно, они даже не были хорошо знакомы. Эсмонд – наш троюродный брат по отцовской линии, а также племянник жены Черчилля. Хотя, честно говоря, мы подозревали, что Черчилль – его отец: тот крутил роман с матерью Эсмонда.

Это, конечно, было не то положение дел, к которому я надеялась вернуться из отпуска. Еще недавно я отдыхала в Риме с тетей Ви – отправившись туда, чтобы оказаться подальше от своего злосчастного мужа. Перед отъездом я сообщила ему, что могу и не вернуться, а потому он должен сделать выбор между мной и Мэри Сьюэлл. Сначала Прод решил, будто я шучу, однако через несколько недель, видимо, протрезвел и забеспокоился: я получила от него письмо, в котором он умолял меня вернуться и клялся, что порвал с Мэри.

С тех пор как я переступила порог дома, Питер вел себя столь внимательно, что я просто его не узнавала. Как давно я мечтала об этом!

Сейчас он вошел в комнату и сразу заметил мои нахмуренные брови и побледневшее лицо.

– Что случилось? – он приблизился.

– Декка сбежала, – я протянула мужу письмо.

– Куда? – спросил он, не глядя на листок.

– Не знаю.

– От родителей известия есть?

Я покачала головой. Что я пропустила? Я была занята собственными проблемами и драматическими событиями в жизни Юнити и Дианы. Несколько месяцев назад, во время суматохи на свадьбе Пэм, я и не подумала обратить внимание на Джессику. Вела ли она себя подозрительно? Замышляла ли побег? Если бы я что-нибудь заметила, то она призналась бы мне?

– Я вызову такси.

Переступив порог Ратленд-Гейт, я сразу же ощутила уныние, царившее в доме. Обычно здесь тихо играл граммофон, но сейчас висела гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем дедушкиных часов.

Экономка шепотом поприветствовала нас, принимая наши пальто, и мы поспешили в гостиную, где сидели Ма с Деборой и Пэм.

– Па в кабинете с Томом, – голос мамы звучал монотонно. – Диана уже в пути. Мы послали телеграмму Юнити.

Оставив Прода в гостиной, я направилась к кабинету. Отец сидел в кожаном кресле с высокой спинкой, за широким письменным столом. Перед ним стоял стакан, полный бренди, рядом лежало несколько распечатанных писем. Он не сводил взгляда с телефона. Том мрачно кивнул мне и бесшумно вышел.

В камине тихо потрескивал огонь. Наполовину задернутые шторы создавали в кабинете мрачную атмосферу.

Па взглянул на меня, и я заметила, что его обычно блестящие глаза потускнели.

– Она сбежала, – сказал он. – Я не знал, что она так несчастна. Какой хитрый план составили эти двое!

Па указал на письмо от Нелли Ромилли, матери Эсмонда. Очевидно, седьмого февраля, когда родители провожали Джессику на вокзале Виктория и думали, что отправляют ее в путешествие с друзьями, она встретилась с Эсмондом и они двинулись в Испанию, где в самом разгаре была гражданская война.

Что за юная дурочка! Я надеялась, что она еще не вышла замуж за Эсмонда. В таком случае мы успеем минимизировать вероятный социальный ущерб.

Судя по пункту их назначения, они все спланировали заранее: для въезда в Испанию парочке требовались визы. Однако письма, которые посылала мне Джессика в Италию, не содержали ни намека на планы по исчезновению и на ее влюбленность.

Да, весьма впечатляет. Непросто скрыть страстные чувства, способные подтолкнуть к побегу! Какой сильный романтический вихрь закрутил их: сердца отчаянно бьются от желания и от страха, что их поймают. Джессике всегда хотелось быть в центре внимания, и, похоже, она этого добилась. Если не принять срочные меры, разразится громкий скандал, ведь несовершеннолетняя связалась с коммунистом!

Я вернула письмо.

– Неужели ни одна из девочек Митфорд не может жить спокойно? – сокрушенно спросил Па.

– А Пэм? – заметила я с печальной улыбкой и поцеловала его в щеку.

– Джессика слишком молода для брака, тем более с этим непредсказуемым пройдохой. Я этого не вынесу!

– Мы вернем ее, Па. Я поеду в Испанию и верну ее.

– Ты же не можешь ехать одна, дорогая.

– Могу. Я приволоку ее сюда для хорошей трепки. Может, мне стоит взять с собой няню Блор?

– А почему не Прода? – спросил Па.

Этот вопрос застал меня врасплох. Мы не ездили с Питером за границу после тех кошмарных летних каникул в Бретани, о которых я старалась не вспоминать. Па и вовсе теперь называл моего мужа «грязной крысой». Он так и написал карандашом на своем экземпляре «Потасовки» – рядом с моим посвящением Питеру.

– Он же твой муж, – заметил Па так, будто вынес приговор.

– Да, – я выпрямилась.

В дверь постучали, и в комнату проскользнул Питер.

– Простите, что прерываю. Но мне кажется, я нашел способ вернуть Джессику.

Мы молча ждали продолжения.

– Сэр, вы можете объявить ее несовершеннолетней, которая находится под опекой суда. И тогда, согласно закону, ее отправят домой, под судебный надзор, – Прод говорил очень уверенно.

Я с изумлением глядела на него. Не помню, чтобы мой муж когда-нибудь выступал с дельным предложением.

Однако его идея о несовершеннолетней, находящейся под опекой суда, вполне толковая. Наивная Нэнси внутри меня тут же вообразила Питера мистером Дарси, который спасает Джессику, чтобы завоевать мою любовь, – в точности как герой романа «Гордость и предубеждение». Эта Нэнси – беспросветная дура!

– Она несовершеннолетняя, поэтому ее брак не будет признан законным, – продолжал Питер.

Па кивнул:

– Да, это может сработать.

Когда мы покинули Ратленд-Гейт, я села в такси рядом с Продом и переплела свои пальцы с его.

– Спасибо тебе, – сказала я.

Поймав мой взгляд, Питер улыбнулся. Я надеялась, что искренне. Мой скептический разум воевал с сердцем, ведь я столько раз покупалась на его фальшивое очарование!

– Я действительно думал то, что написал в письме к тебе в Италию, Нэн.

– Что именно?

Я надеялась услышать от него, что он хочет сохранить наш брак. Видимо, мой побег в Рим напугал его, показав, что я не всегда буду рядом. Может быть, это не приходило ему в голову, когда он крутил романы с Мэри и другими особами.

– Я хочу, чтобы мы снова были счастливы, – сказал он.

Глядя на него при тусклом свете луны, проникавшем в окно такси, я осознала: как ни странно, я все еще верю в любовь!

Но должна ли я верить в любовь с этим мужчиной?

В нашем браке было столько боли, сколько едва могло вынести сердце.

Несколько минут спустя мы, взявшись за руки, поднялись по ступеням к нашей парадной двери. На небе мерцали звезды, из окна соседнего дома доносилась музыка. Мое глупое сердце бешено колотилось. Как только дверь за нами закрылась, Питер сбросил с меня меховую шубку и начал покрывать поцелуями мою шею.

– Ты такая красивая, – шептал он. – Такая нежная.

Он поднес к губам мою руку; его голубые глаза пристально смотрели в мои.

Я с трудом сглотнула, мечтая прижаться к нему и одновременно опасаясь, что он оттолкнет меня.

Питер притянул меня к себе. Давно забытое ощущение! Лед, намерзший за несколько месяцев разочарований, начал таять, и сердце буквально выпрыгивало из груди.

Когда он наклонился к моим губам, я ответила поцелуем. Он повел меня наверх, в спальню, и я шла нерешительно. Однако когда он раздел меня и, целуя каждый дюйм моего тела, признался, что сильно по мне скучал, я растаяла.

Звуки внешнего мира исчезли. В ту ночь мы дважды занимались любовью, отдаваясь страсти без оглядки, и я чувствовала себя невестой в брачную ночь. Уплывая в сон, я позволила себе помечтать о счастье, давно ожидаемом и забытом.

Несколько дней спустя нам позвонил Па – в полном отчаянии. Стаи репортеров слетелись к Ратленд-Гейт. Дебора была вне себя, так как «Дэйли экспресс» перепутала ее с Джессикой и назвала беглянкой в статье, озаглавленной «Дочь пэра сбегает в Испанию с любовником». Том обещал возбудить судебный иск против любого, у кого увидит камеру, и при этом тащил в дом Па, грозившего корреспондентам физической расправой.

Ошибка «Дэйли экспресс» вызвала еще больше сплетен и ужасных статей в прессе.

В довершение всего Эсмонд Ромилли отказался выдать мою сестру, проигнорировав приказ отослать ее домой. К счастью, с помощью Черчилля – дяди Эсмонда – была достигнута договоренность с министром иностранных дел. Сбежавшую парочку решили посадить на корабль ВМФ Великобритании «Эхо», на котором эвакуировали две сотни испанских беженцев. Сначала «заблудшие» (как я их теперь называла) отказались, однако посол объяснил: если они не поднимутся на борт, то по их вине беженцы не будут спасены.

Нам с Продом предстояло встретить мятежников во французском Сен-Жан-де-Люз – именно там корабль «Эхо» войдет в док. Мы надеялись разобраться во всем до того, как благополучно доставим домой Джессику, а с ней и Эсмонда. Правда, на Эсмонда мне было наплевать.

Наконец корабль прибыл. Ожидая на причале, когда юная парочка сойдет на берег, мы старались не обращать внимания на толпу репортеров и фотографов, которые беспрерывно забрасывали нас вопросами.

Заметив «заблудших» на трапе, я помахала им перчаткой. Жизнерадостный вид Джессики меня поразил – никогда еще я не видела ее такой красивой и оживленной. Она опиралась на руку Эсмонда, который спускался с видом боксера-профессионала, выигравшего раунд.

Джессика, светясь от счастья, резво подбежала к нам и бросилась в мои объятия – словно вернулась после медового месяца. Судя по всему, так оно и было, несмотря на незаконность их связи.

Репортеры выкрикивали вопросы, сверкали вспышки камер.

– Дорогая, – сказала я, – ты выглядишь просто ослепительно.

– Это все от любви, – жеманно ответила Джессика. Взгляд ее упал на Эсмонда, и тот довольно улыбнулся ей в ответ, словно был собакой, поймавшей котенка.

Я выдавила подобие улыбки, будто стала свидетелем не счастливого воссоединения, а чьей-то казни. Эта своевольная девчонка своей ложью чуть не довела наших родителей до безумия. Джессика знала, какой скандал вызвало ее бегство, понимала, как поступила с родителями. Не говоря уже о политических сложностях, с которыми пришлось столкнуться, чтобы ее вернуть. И все же, несмотря на возмущение, я не могла открыто выразить свои чувства. Это еще больше навредило бы семье. Под объективами этих проклятых камер следовало изображать семейную идиллию.

– Ромилли, – Прод с угрожающим видом протянул Эсмонду руку. В кои-то веки я не возражала против его позерства. Молодого человека требовалось поставить на место.

Девятнадцатилетний парень долго смотрел на руку Прода – настолько долго, что мы уже занервничали. В конце концов он снизошел до рукопожатия, и обе стороны вложили в него несколько больше силы, чем следовало.

– Я снял номера для всех нас в отеле дальше по улице. Такси ждет, – сообщил Питер. – Давайте сядем в него, пока нас не сожрали эти стервятники.

Мы бросились прочь от прессы и укрылись в такси.

Джессика и Эсмонд выразили недовольство, узнав, что должны жить порознь. Джессику мы решили поселить в номере с двумя спальнями, вместе со мной и Продом, а Эсмонда – в отдельном.

– Вы же не женаты, дорогая, – напомнила я ей, когда Питер отпирал дверь номера.

– Когда это ты превратилась в ханжу с постной физиономией? – Джессика скрестила руки на груди; тон ее был неприятным и вызывающим, что застало меня врасплох. – Я думала, ты будешь на моей стороне, несмотря ни на что.

– Я не изменилась. Хочешь верь, хочешь нет, но я на твоей стороне. И единственная причина, по которой я здесь, – то, что ты пыталась сбежать.

– Я не пыталась, – Джессика топнула ногой, как в детстве. – Я действительно сбежала.

Я не стала отвечать ей резкостями. Эта юная наивная кретинка еще ничего не понимает. Сама я когда-то была такой же, мечтая о жизни с Хэмишем. Эта мысль смягчила мой гнев, и я сдержалась.

– В любом случае ты останешься со мной и Питером, и мы обсудим следующие шаги за ужином.

Я попыталась взять Джессику под руку и перетащить через порог комнаты, но она уперлась.

– Думаю, ты не понимаешь, Нэнси.

Она намеренно не назвала меня ни уменьшительным именем, ни забавным прозвищем, отчего мне стало больно, словно в тело впилась колючка.

– Давай ты объяснишь все в номере.

Я искоса взглянула на проходившую мимо нас горничную, гадая, не переодетая ли это ловкая корреспондентка, вынюхивающая подробности для своей газетенки. О, какие лакомые кусочки она получила, когда поставила на пол свою маленькую корзинку с чистящими средствами и принялась завязывать шнурок на туфле!

– Я не намерена входить в ваш номер. – Выпрямив плечи, Джессика схватила Эсмонда за руку. – Эсмонд мой муж, и, что бы ты ни говорила, ничего не изменится.

– Я и не планировала что-то говорить, – ответила я. – Ведь сколько бы ты ни заявляла, что он твой муж, вы не состоите в законном браке и не заключите его, пока не вернетесь в Англию.

– Послушайте… – начал Эсмонд, но Прод положил руку ему на плечо, заставив замолчать.

– Полагаю, вам обоим надлежит задуматься о том, что ваше поведение вызвало и еще вызовет серьезные последствия. – Напряженное выражение лица Питера напомнило мне о Па, он выглядел так же, когда ругал нас в детстве. Я с удовольствием обнаружила в нем эту отцовскую черту. – Должно быть, вы заметили в доке рыщущих репортеров. Эсмонд, если вы не желаете, чтобы ваши фотографии появились во всех газетах Англии и Европы с нелестными заголовками о том, что вы похитили юную леди и запятнали ее репутацию, то нужно действовать осторожно и скрытно.

Эсмонд и Джессика молчали, но яростный блеск их глаз говорил о многом. Исчезло то дружелюбное, радостное настроение, в котором Джессика спускалась по трапу. Вместо улыбающейся сестры передо мной стояла несгибаемая упрямица, смотревшая на меня как на злейшего врага и предателя.

У меня появилось дурное предчувствие: мы проиграем эту битву…

Возвращаться с нами в Англию Джессика и Эсмонд отказались. Их не убедили ни уговоры, ни обещание Па выделить им ежегодное содержание.

Мы с Продом вернулись домой одни, провалив миссию.

В течение следующих нескольких месяцев каждый сбор семьи, каждый телефонный разговор или переписка превращались в дискуссию о «заблудших». Па категорично заявил, что не желает видеть Джессику, пока она не образумится. Ма придерживалась другого мнения. Восемнадцатого мая, через неделю после коронации короля Георга VI и королевы Елизаветы, Ма и Нелли Ромилли отправились во французскую Байонну. Уложив в багаж шелковое платье из «Хэрродса» для невесты, они планировали засвидетельствовать обмен клятвами у алтаря между Джессикой и Эсмондом.

И как раз вовремя: к лету моя мятежная сестрица ожидала рождения ребенка. Услышав об этом, я почувствовала зависть. Где справедливость? Эти двое сбежавших детей, бедные, как церковные мыши, огорчившие многих, доставившие неудобства британским военным, получили такой дар! Мы же с Питером столько раз возрождали наш законный брак, однако моя утроба упрямо оставалась пустой. Переносить боль от этой несправедливости мне было вдвойне тяжелее потому, что Питер снова охладел ко мне.

Кажется, я опять теряла мужа. Не хватало потерять еще и сестру, пусть и заблудшую. Я боялась, что Джессика всегда будет видеть во мне врага, перешедшего на сторону «взрослых» в трудную минуту. Я писала сестре игривые письма, пытаясь вернуть ее расположение. Каждое слово давалось мне с трудом, но я надеялась, что это принесет плоды.

В конце концов семейная драма немного схлынула с отливом, оставив сухими берега моего рассудка, и я обратилась к другим формам писательской деятельности. Я решила взяться за проект «Леди из Олдерли» и поехала в Олдерли-Парк, в Чешир, намереваясь провести там несколько дней, чтобы изучить старые письма, которые кузен просил отредактировать и собрать вместе. Основная часть массивного помещичьего особняка, раскинувшегося на трех сотнях акров, была разрушена пожаром в 1931 году, и кузен переехал жить на ферму. К счастью для него, письма в огне не пострадали. Теперь он планировал продать имение по частям и, вероятно, поэтому задумал создать семейную хронику – и немного заработать на ее публикации.

Переписка состояла из тысяч посланий, и сначала я засомневалась: как определить, какое из них следует включить в том? Да и смогу ли я прочитать все? Однако, взявшись за чтение, я загорелась, и мой мозг начал работать. Письма моих дальних родственников превратились в захватывающие сценки; персонажи сами вылезали из чертогов моего разума, словно грецкие орехи из скорлупы.

С этим опытом на меня снизошло озарение. Я немедленно написала всем своим сестрам – надеясь, что Юнити и Диана не сожгут мои послания по получении, – и предложила хранить нашу переписку. Как это здорово – продолжать жить на исписанных чернилами страницах! А уж какое развлечение для будущих читателей – встретиться с Митфордами, встающими в полный рост из кипы мятой бумаги!

Довольно быстро я согласилась с задумкой кузена. Письма буквально завораживали. В кои-то веки мне не приходилось прилагать усилий, чтобы найти хорошую идею и подобрать слова, необходимые для создания занимательного романа. К тому же это истинное облегчение – знать, что я редактирую историю и она, в отличие от «Потасовки», точно не вызовет очередной раскол в моей семье.

В ходе работы мои мысли время от времени обращались к Питеру, который все реже давал о себе знать. Хотя он притворялся, будто скучает по мне, я все же чувствовала: ему безразличны и я, и мое новое занятие. И вдруг я поняла: ему нравилось, когда я переставала писать, теряя надежду. А когда моя страсть к перу и бумаге возрождалась, я, по его мнению, его предавала. То есть он ревновал? И в отместку снова стал ходить налево? Я пыталась отогнать параноидальные видения, в которых он лежал пьяный в объятиях Мэри Сьюэлл. Дабы отвлечься, я проводила вечера в Чешире, слушая радио и попивая ликеры с кузинами.

В один из таких вечеров по радио сообщили, что Невилл Чемберлен сменил Стэнли Болдуина на посту премьер-министра. О, до чего же мне не нравился Чемберлен – как и многим другим англичанам! Робкий человек, не имеющий собственного мнения и не обладающий лидерским даром. Правда, нет худа без добра: политические пересуды о Чемберлене отвлекут британцев от членов моей семьи. Похоже, Митфорды обладали врожденной способностью становиться притчей во языцех Лондона и чуть ли не всей Европы. Найдется ли хоть один человек в Германии, Франции, Англии, а теперь и в Испании, не знающий нашего имени?