В декабре 1917 или в январе 1918 года (сейчас точно не помню, когда начали устанавливаться официальные взаимоотношения Советской власти с так называемым Закавказским комиссариатом) я неожиданно получил письмо из Тифлиса.

Писала сестра. Оказавшийся в Петрограде друг детства Шура Маркозов — армейский офицер военного времени, очень отважный и культурный человек — вложил вопль моей сестры в другой конверт и надписал так лаконично, как если бы я состоял командующим флотом:

«Гельсингфорс. Балтийский флот. Мичману (такому-то)». К чести «Службы связи Б. М.», письмо было мне вручено через два или три дня.

В приписке говорилось, что мой друг вынужден был уехать с фронта потому, что фронт развалился, а его рота разошлась по домам, вследствие чего в данное время он занимается охраной одной беззащитной дамы и ее имущества[27].

Из дома шли горестные сведения. Дело в том, что со времени ухода «Изяслава» из Ревеля в Рижский залив я лишился возможности помогать матери и сестре. Гельсингфорсская почта не принимала переводов в Закавказье. Препятствием служила чересполосица и запутанность в дензнаках («романовские», «керенки», «закавказские», а позже «нефтяные» — т. е. бакинские, грузинские и армянские — не котировались в Гельсингфорсе), но главной помехой была антисоветская политика Закавказского комиссариата (позже реорганизованного в сейм), добившегося отрыва от Российской республики и «автономии» под эгидой представителей США.

Горько было читать строки о том, как город захлестывает волна грубого шовинизма, насаждаемого грузинскими меньшевиками и конкурирующими с ними азербайджанскими мусаватистами и армянскими дашнаками.

Пока Кавказский фронт медленно распадался, но еще удерживался на территории Турецкой Армении, пока С. Шаумян, представляя Советскую власть, призывал сейм решить национальную проблему на основе ленинских принципов пролетарского интернационализма, было еще время консолидировать здоровые силы и создать жизнеспособную федерацию. Но это означало бы союз с РСФСР, на что категорически не хотели идти меньшевики всех национальностей и их зарубежные «покровители».

Еще формально заседал Закавказский комиссариат, а грузинские меньшевики потребовали от служащих — русских или армян — в двухмесячный срок сдать государственный экзамен для ведения делопроизводства на грузинском языке.

Затея с экзаменами нужна была грузинским меньшевикам, чтобы отсеять русских, армян и азербайджанцев. Однако увольнение с работы одновременно означало потерю продовольственных карточек и даже права жительства в Тифлисе. Для моих родных, которых уже внесли в проскрипции, так как «сын служит у большевиков, да еще во флоте», надвигалась катастрофа. Мать была больной старухой, а ее дочь — днем счетоводом, а вечером — домохозяйкой. Они проживали в маленькой каморке под горой святого Давида Мта-Цминда и не имели других средств для существования.

Такие письма еще можно читать, когда сам находишься в аналогичных условиях. Но дело в том, что адресат в это время наедался до отвала, был хорошо одет и жил в теплой каюте. В подобных случаях любому сыну трудно глотать флотский борщ за обедом, когда хлеб на столе кажется нарезанным нелепо большими кусками и в количестве, превышающем потребности самых жадных членов кают-компании.

А флот еще жил колоссальными запасами Свеаборгских складов и почти ни в чем себе не отказывал.

Я показал письмо командиру и секретарю судового комитета. Сказал, что, так как давно не посылал родным денег, имею небольшое накопление, золотые запонки и часы, почему прошу отпустить на два-три дня в Петроград с тем, чтобы попытаться отослать все это домой через приятеля, переславшего письмо.

Получил я не только разрешение, но и почти фиктивную командировку, с тем чтобы воспользоваться казенными «литерами» (проездными документами).

Надо полагать, что это происходило в последних числах декабря 1917 года, так как запомнился мне один из доводов командира — В. Е. Эмме: «В Брест-Литовске делегации подписали перемирие. Очевидно, скоро и войне конец. Да и лед в Финском заливе такой еще крепкий, что не очень развоюешься. Успеете съездить!»

Еще с периода приемных испытаний «Изяслава» в Ревеле у нас была бесконечная, бюрократическая распря с Глакором[28] по вопросу о месте расположения переключателей артиллерийских приборов.

«Вряд ли вы добьетесь разрешения на перенос переключения поста, но хоть испортите настроение старым перечницам. Составьте сами себе предписание и отношение в Артуправление Глакора. Ну, а затем, посылайте деньги матери; только не советую связываться с какими-либо комиссионерами или маклерами. Долго не задерживайтесь. Желаю удачи!»

И вот автор в чистеньком вагоне Финляндской железной дороги. Топят. Но в буфетах на станциях — хоть шаром покати.

Раза два — проверка документов морскими патрулями.

Один раз — Финской Красной гвардией.

Сразу же схлопотал нечто вроде выговора от старшины первого обхода.

«А где штамп с разрешением Центробалта?»

Я даже не знал, что такой нужен.

Рассказал все честь по чести, включая дело с мамашей. Не задержали.

С Финляндского вокзала — в Адмиралтейство.

Питер какой-то непривычный. Знакомый и в то же время — новый.

За два-три дня, доведя до бешенства одного из старых олимпийцев Глакора, наконец понял, что здесь никакого решения не получу, поэтому направился в Морскую Коллегию (другое крыло Адмиралтейства) и стал ждать приема у председателя.

Иван Иванович Вахрамеев[29] принял меня не один.

В бывшем кабинете Григоровича[30] находилось еще пять-шесть матросов, которые вели жаркий политический спор, по-видимому, в связи с ходом переговоров в Бресте.

Мое появление было встречено очень недоброжелательно. Все замолкли, будто при появлении неприятельского лазутчика. Враждебность усилилась, когда узнали о цели прихода. Но когда на листе из блокнота Вахрамеева была набросана схема переключения, то он, как техник, сразу все понял и с недоумением спросил:

— Неужели такую чертовщину допустили на самом лучшем миноносце? Когда он был заложен?

— В 1915 году!

— Значит, для царя строили?! Значит, это не саботаж, а просто глупость?! Ну вот что, товарищ... сейчас, конечно, нам не до схемы приборов на отдельных миноносцах. Придет время — изменим. Не первая ерунда, которую придется исправлять после хозяйничанья Адмиралтейств — Коллегии. А вы нам лучше скажите: артиллерия корабля в порядке? Команда есть? Настроение офицерства?

На все вопросы я ответил вопросом: «А разве опять воевать будем? С кем? Ведь идут переговоры?» — и по выразительной мимике присутствующих понял вторую свою ошибку. Пришел не вовремя и вылез с нетактичным вопросом.

Поэтому быстро и четко доложил:

— Артиллерию можно приготовить в двое-трое суток. Команды — 40—45%, но больше не убывает. Офицерство против тяжелых немецких условий.

— А что можете предложить лучше?

Я промолчал.

— Ну то-то! А теперь, мичман, если не хотите выпасть из тележки, возвращайтесь срочно в Гельсингфорс!

— Есть. Сегодня же ночью выеду!

Последняя фраза явно улучшила атмосферу, и не успел я дойти до двери, как горячий диспут матросов возобновился.

В кармане лежал конверт почти недельной давности, с адресом друга детства, который в 1915 году был призван в армию прапорщиком, а сейчас проживал у какой-то пышной блондинки на правах рыцаря защитника.

Два раза ревнивая блондинка, опасавшаяся, очевидно, что могут вовлечь ее обожаемого Шурика «в политику» или увезти в Армению, разговаривала со мной весьма неохотно, через дверную щель, не снимая цепочки.

На третий раз Шурик распахнул дверь и, дав своей любимой шлепок, выпроводил ее из комнаты, напоминавшей антикварный магазин. Стало ясно, что Маркозову есть кого охранять и есть что охранять.

— Единственный путь переслать матери деньги — это армянское землячество при соборе на Невском. Кое-кому из коренных армян разрешили возвратиться на родину. Найдешь честного человека — довезет. Но предупреждаю, тертерам[31], монахам и вообще всей этой братии не давай ни копейки. Мошенник на мошеннике!

— Может, ты пойдешь со мной и поможешь? — спросил я.

— Э, нет! Мне туда по некоторым соображениям показываться нельзя! До свидания! Но только скажи, в двух словах, каким образом ты уцелел? У нас были точные сведения, что абсолютно всех морских офицеров перерезали?! Особенно там... в Гельсингфорсе!

— Сведения точные. Но меня на развод оставили!

— Как всегда — шутишь?! Прощай!

— Прощай!

Армянский собор в Петрограде. Некогда роскошный — сейчас сильно полинявший[32].

При нем апартаменты иерея.

Рядом — бывшее подворье, теперь имеющее у входа небольшую, видимо свежую, но солидную доску:

«Полномочное представительство Армянской национальной республики в России».

Во всем «представительстве», битком набитом просителями и ходатаями различных сословий и рангов, чувствовалось какое-то подозрительное напряжение. Люди не ходили, а быстро скользили по длинным и темным коридорам подворья; не разговаривали, а шушукались. Шелестели деловые бумаги, справки, удостоверения и ассигнации нескольких режимов и различных государств.

Немного присмотревшись, я понял, что нахожусь в своеобразном эвакопункте. Здесь обменивали документы на армянские, за соответствующую мзду переводя из одного подданства в другое. Тут же, за еще большую мзду, айр-сурбы[33] армяно-григорианской церкви давали советы, как выехать на родину, а более солидным клиентам вручали талоны на право проезда в специальных эшелонах, которые молодая Советская власть разрешила пропустить в Азербайджан, Грузию и Армению.

Словом, «Полномочное представительство» было не государственным учреждением (несмотря на вывеску), а подобием маклерской конторы.

Несмотря на внешнюю солидность монахов и некую величавость в походке старших иереев, здесь явно торопились провернуть возможно больше дел, околпачив возможно больше людей, как на бирже или на рынке — перед закрытием.

Несмотря на то что это маскировалось, можно было поручиться, что представительство проживет немного дней, хотя возникло совсем недавно, то есть с 31 декабря 1917 года, после специального декрета Совнаркома РСФСР по вопросу «о свободном самоопределении Турецкой Армении».

Бедные старухи армянки и два или три солдата-инвалида, бог весть когда и как попавшие в холодный Питер, безрезультатно толкались в различные двери или пытались остановить скользящих тертеров. Для них ни у кого не было времени, даже, чтобы разъяснить, как можно получить билет и пособие на дорогу.

Самым отталкивающим зрелищем, которое бросалось в глаза, было явное усилие всех зажиточных армян изменить свой внешний облик под иностранца. Клетчатые брюки из-под реглана или макинтоша, надетых поверх лисьей шубы, должны были всем, всем, всем демонстрировать американское происхождение, если не самого зангезурца или карабахца, то по крайней мере его штанов.

Глядя на нарочито оттопыриваемые мизинцы с перстнями и слушая слишком часто повторяемое «Прошу прощения дамы... господа», я невольно улыбнулся, вспомнив, как в детстве вместе с другими тифлисскими уличными мальчишками при виде подобных типов приплясывал и распевал во все горло:

Не успев погасить улыбку, заметил, что являюсь объектом специального наблюдения двух служек. Совершенно очевидно, что здесь я слишком резко выделялся своим офицерским пальто и фуражкой морского образца. Еще через пять минут ко мне подошел монах в засаленной рясе и самым почтительным образом осведомился, чем он, смиренный раб божий, может быть мне полезен.

— Во-первых, я забыл язык своих предков и могу объясняться только по-русски, а, во-вторых, меня интересует один вопрос: как мог бы я переслать деньги своей матери?

Святой отец почти засветился от счастья, узнав, что я армянин, но тут же потух, когда выяснилось, что моя мать проживает в Тифлисе, а у меня не валюта, а советские дензнаки.

— Аствац![34] Ведь это Грузия! А кроме того, там «ихние» деньги не ходят, — сказал монах разочарованно. — Впрочем, подождите немного, я доложу его преосвященству.

Еще несколько минут — и я молниеносно проделал путь по иерархическим ступеням, доступный только армянскому миллионеру. Неряшливого монаха сменил эмансипированный попик с университетским значком, говоривший безукоризненно не только по-русски, но и по-английски. Грязные комнаты для обычных посетителей сменились роскошными апартаментами с хрустальными люстрами. Наконец, представленный «главному секретарю армянского представительства» в шелковой рясе, которого все величали «србазан»[35], я лично им был проведен за своеобразные кулисы из ковров, охранявшиеся церковными служками с выправкой дашнакских маузеристов[36].

В помещении без окон и дверей, сплошь завешанном изумительными коврами, в душной тишине и полумраке почему-то напоминавшем собор, хотя в нем не было никаких церковных принадлежностей, стоял посредине роскошный резной стол с двумя коваными канделябрами.

Пахло душистым воском.

В орнаментированном кресле, словно на троне, немного небрежно, но величественно сидел крепкий и благообразный армянин лет пятидесяти пяти, в отличном темно-синем костюме, на котором особенно неожиданно и ярко выделялся ввязанный в петлицу белый офицерский Георгиевский крест.

Я догадался, что стою перед бывшим начальником штаба войск Петроградского округа — Багратуни. Это заставило внутренне собраться и насторожиться: в памяти всплыли сообщения газет последних дней Временного правительства, в которых указывалось, что Керенский, недовольный начальником столичного гарнизона полковником Полковниковым, удирая из Питера на машине американского посольства с расчетом поднять казаков, георгиевских кавалеров, и другие вызванные с фронта части, передал военную власть генералу Багратуни на правах начальника гарнизона. Правда, в тот момент Александр Федорович мог передать командование с одинаковым успехом Кузьме Крючкову или Фридриху Великому, от этого ход исторических событий не изменился бы.

Шелковый архиерей представил меня генералу.

В дальнейшем, сохраняя самый благожелательный и отеческий тон, Багратуни справился о моем покойном отце, моей службе, о бедственном положении матери и так далее, упорно называя меня лейтенантом, хотя я два раза объяснял ему, что являюсь мичманом, да и то — бывшим.

Ясно было, что это вступление. Но почему мне уделяется столько внимания?

Через минуту обстановка начала проясняться.

— Знаете ли вы, лейтенант, историю своей родины? Я хочу сказать, известно ли вам о том, что Армения имела выходы к морю?

— Да, генерал, мне известно, что Киликийская Армения выходила на побережье Средиземного моря, а Великая Армения владела значительной частью черноморского берега с Трапезундом как главным портом.

— Отлично! Вы тот человек, который нам нужен...

— Вас привел к нам всемогущий!.. — воскликнул иерей.

— Меня привела сюда забота о матери, которая в беде, — огрызнулся я.

— Значит, и святая Екатерина также указывала вам путь.

— Путь мне указал Шура Маркозов, друг детства...

— Господа! Не будем спорить! Важно то, что вы здесь и что Армения нуждается в морских специалистах... Известно ли вам, лейтенант, что президент США гарантирует нам весь Трапезундский вилайет и что мы скоро будем иметь и море и флот?! А пока я вам предлагаю должность командующего горно-озерной военной флотилией, на озере Ван, где вы примете катера и суда от Кавказского фронта.

Молчание совершенно не подготовленного и ошарашенного человека было неправильно понято.

— Во-первых, по приезде в Ереван вы получите подъемные и командировочные закавказскими деньгами или валютой, так что сможете помочь своей матушке, и я надеюсь, вы будете настолько благоразумны, что увезете ее с собой из этого грузинского «рая». Во-вторых, по принятии флотилии, вам будет присвоено звание капитана первого ранга, с правами командира соединения, то есть вы станете первым армянским флагманом. И, наконец, я не вправо сейчас вам выдавать некоторые государственные проекты, так как связан словом с американскими представителями, но смею вас уверить, что вам недолго придется быть в горах и очень придется подумать о Трапезунде.

Теперь по его интонации видно было, что он не сомневался в согласии собеседника, да еще морского офицера, которому представляется возможность избавиться от пресловутых «зверств» балтийских матросов.

— Генерал! А что происходит сейчас там, на месте? По газетам понять ничего нельзя.

— Обстановка сложная, к тому же меняется с каждым днем. Кавказский фронт распадается, но есть договоренность с союзниками, что на территории Армении войсковое имущество, оставляемое русской армией, переходит к нам. Вот почему я предпочел бы, чтобы вы скорее прибыли на место.

— Но турки? Они же не будут ждать? — спросил я.

— Американцев побоятся! — пренебрежительно сказал генерал. — Вы лучше скажите, кто из армян служит во флоте?

— Только один — капитан второго ранга Гарсоев[37], очень достойный офицер, подводник, известен всему флоту после катастрофы с подлодкой (задолго до войны) в Либаве, когда он не растерялся и вел себя настолько отважно. что, собственно, ему обязан весь экипаж своим спасением. За это он получил вне очереди производство в старшие лейтенанты.

— Приятно слышать!.. А скажите, вы не могли бы взять на себя переговоры с капитаном Гарсоевым...

— Извините, но никаких подобных поручений я на себя брать не могу. К тому же он на одиннадцать лет старше меня и на столько же лет раньше произведен в офицеры. Он сам должен решать, что ему делать.

— Ясно! Считайте, что этого разговора не было. Когда можно рассчитывать на вашу готовность ехать домой?

— Генерал! Я состою на службе в Балтийском флоте РСФСР и на нелегальный уход, проще говоря на дезертирство, не пойду.

— Никто от вас этого и не ожидает. Предоставьте это нам. Советская власть декларировала самоопределение отдельных народностей и малых наций. Вы откуда родом?

— Из Карабаха.

— Вот и отлично!

— Но у меня нет с собой метрики или послужного списка.

— Это ничего! Срочно вышлите на имя србазана заявление и документ, удостоверяющий место рождения и национальность. Остальное сделает полномочное представительство, соблюдая все формальности, и вы официально сможете перейти к нам. Согласны?

— Мне надо подумать, — ответил я.

— Подумайте о своей матушке, о своем блестящем будущем, о великом будущем своей великой родины. И, может быть подумав, вы не возвратитесь в Гельсингфорс, а поедете сразу домой, во втором эшелоне.

— А разве Армянской республике будет выгодно, когда узнают о том, что ее единственный флагман скрылся с прежнего места службы, не сдав дела и кассу? (Тут я погрешил против истины, так как ревизорские суммы мною давно были сданы новому ревизору из содержателей — товарищу Ларионову.)

— Аствац! Он говорит истину! — с наигранным восхищением воскликнуло скользкое преосвященство, обращаясь к наследнику царей.

Последний снисходительно улыбнулся и изрек:

— Офицер всегда должен оставаться офицером! — после чего встал и, обращаясь к србазану, сказал в повелительном тоне: — Отправить в четвертом эшелоне! — И затем, обращаясь ко мне: — Желаю успеха! До встречи в Ереване!

Еще полчаса в канцелярии, а я становлюсь обладателем любопытного документа.

На шикарной («слоновой») бумаге — с вычурным гербом и двойным штампом — на армянском и русском языках удостоверяется, что сие выдано полномочным представительством Армянской национальной республики при РСФСР. Текст из пятнадцати строк, которые я с трудом могу разобрать по складам, заверен твердой подписью генерала и скользким автографом его скользкого секретаря. Документ завершается огромной печатью, сочетающей много воинских, звериных и царских символов.

На обороте, для того чтобы владелец бумаги мог выбраться за пределы РСФСР, напечатан русский перевод, в котором после выспреннего вступления говорилось, что:

«...предъявитель сего, Ованес Тер-Исакян, бывший мичман русского флота, является командующим Горно-Озерной Ванской флотилией Армянской республики, следующий к месту своей службы...», и далее, что: «полномочное представительство просит русские, грузинские, армянские и прочие власти оказывать названному командующему всяческое содействие.

Спарапет[38] — Багратуни.

Секретарь ПП Армении при армянском соборе святой Екатерины в Петрограде (подпись)».

От городской думы по Невскому ветер несет снежинки и легкий мусор. Выйдя за ограду собора, вдыхаю сырой холодный воздух и как бы стараюсь очистить свои легкие от ладана и тяжелой, душной атмосферы, которой дышал последние часы. Затем, из-за отсутствия урн, увеличиваю количество мусора, так как очищаю свои карманы, разрывая бумажки и справки, данные мне для проникновения в так называемый четвертый эшелон, который через месяц или два должен уйти в Закавказье. Подумав, оставляю только «фирман» на право командовать катерами, завезенными по частям на быках, солдатами и матросами Кавказского фронта. Оставляю не только для развлечения кают-компании или чтобы похвастаться, что получил «повышение» на 1720 метров над уровнем моря и должность капитана первого ранга, с малореальным расчетом отправить в Тифлис хотя бы запонки и часы с пресловутым четвертым эшелоном.

Самому не совсем ясно, почему прямо не сказал генералу Багратуни, что не поеду в Армению, и почти два часа обманывал тщеславие србазана и спарапета, мечтавших о Великой Армении «от моря до моря». Но хорошо помню, что ни на минуту не оставляло сознание, что мое место там, где корабль, за который я вместо с другими товарищами отвечаю перед народом и который в холодном Финском заливе защищает не только Россию, но и Армению; корабль, где у меня новая семья, пусть разнонациональная, но с которой я прошел нелегкий путь с февраля и вместе воевал против немцев; команда, у которой многому научился и пользуюсь доверием, т. е. тем, что дороже всяких отличий и чинов.

Люди, оставшиеся на миноносце, — разве они не имели личных забот дома? Особенно сейчас, когда делили помещичьи, монастырские и кабинетские земли. Разве не сказал со строгой печалью в голосе мой друг матрос Иван Капранов после рассказа о моей матери: «...У меня дома мать — старуха! Голодает. Даже крышу некому залатать... У нас в Тверской губернии сволочей немало... Какие сладкие речи говорили, когда во флот отправляли, а сейчас старшина моей старухи даже слушать не хочет!..» И все же Капранов не уехал, даже в краткосрочный отпуск[39]. Так понимал он долг свой перед родиной и революцией, и его пример решил мою судьбу.

Наконец, неискушенный в политике мичман достаточно хорошо знал историю закавказских народов. Вот почему, несмотря на оптимизм «полномочных представителей», я был убежден, что именно шовинизм и ультранационализм, насаждаемый местными меньшевиками, и приведет тех, кто им вверяет свою судьбу, к гибели, и турки еще раз в истории будут вырезывать армян, используя конкурентные интриги так называемых больших наций.

Несмотря на всю горечь того, что ничем пока не могу помочь матери, что-то подсознательно подсказывало, что хоть и не в качестве командующего горно-озерной флотилии, но я все же вернусь еще в родные края и тогда смогу помочь не только своей семье, но и многострадальному армянскому народу[40].

Позже, в поезде Финляндской дороги, когда возвращающиеся матросы угостили меня чаем, промелькнула мысль, а что, если попроситься к С. Шаумяну, который должен был находиться в Баку? На этом я заснул, смутно намечая другой путь через Астрахань. Но оказалось, что я плохо знаю обстановку и на этом направлении.

Чем же закончить эту давнюю, но достоверную историю, столь трагическую не только для меня?

В 1919 году, пройдя школу «Ледовой операции» и борьбы с блокадным флотом англичан, бывший изяславец получил назначение в Астрахань в Волжско-Каспийскую флотилию.

Являясь начальству, неожиданно для себя увидел еще одного тифлисца, с которым был знаком в юношеские годы. Теперь Григорий Агабабов, ходивший в студенческой тужурке, состоял членом военного совета флотилии.

Краткие официальные разговоры неизбежно перешли на семейные воспоминания земляков, после чего я рассказал о своем первом и последнем паломничестве к святой Екатерине в Петрограде.

— В каком эшелоне тебя тертеры хотели доставить в Закавказье?

— В четвертом! А что?

— А то, что если бы ты послушал глас этой самой Екатерины, то лежал бы сейчас под землей, где-нибудь под Бесланом или Гудермесом, с мозолями на руках.

— Не понимаю!

— Так вот, слушай. Дашнаки (так же как мусаватисты и грузинские меньшевики) торопились использовать открывшуюся возможность для того, чтобы скорее и побольше перебросить кадровых и боевых офицеров, ранее служивших в царской армии, с тем чтобы обогнать друг друга в формировании националистических армий. В тот же период усиленно развертывались свежие части и соединения для Деникина, на Дону и Кубани.

Вот почему эти эшелоны с офицерами-нацменами под любыми предлогами задерживались в Ростове, Кавказской, Екатеринодаре и на других узловых станциях, вплоть до Армавира, и целые комиссии генштабистов, обходя вагоны, вербовали транзитных пассажиров в добровольческую армию, напоминая о присяге, о «единой и неделимой», об офицерском долге и т. д.

Долго говорить почему, но эта вербовка никакого успеха не имела, несмотря на то что один и тот же поезд иногда обрабатывался до трех-четырех раз на последующих станциях, загонялся в тупики на десятки часов и под конец отказывающихся даже запугивали будущими карами, «когда в России будет наведен порядок!».

Затем эшелон пропускался, но с одновременным телеграфным уведомлением очередного имама (вроде Гацинского), хозяйничавшего на территории Дагестана.

Состав останавливался последним на одном из перегонов, разграблялся (а грабить было что, так как люди ехали на родину, покинув Петроград или Москву навсегда), затем мужчин (на 90% офицеров) заставляли рыть общую могилу, после всех без изъятия расстреливали с женами и детьми.

Почему деникинцы и расстрел, и грабеж перекладывали на имамов? Ведь позже они с успехом занимались этим делом сами. Надо думать, что перед общественным мнением мира в начале 1919 года это было политически невыгодно для так называемого «белого движения», тем более что при штабах на Дону и Кубани были представители «союзных армий».

Такая же судьба постигла и четвертый армянский эшелон.

———