Было время, когда глава морского ведомства РСФСР, заседавший почти круглый год в Москве, видел корабли только на картинах Айвазовского.

Недавний студент Петербургского университета, он был известен пристрастием к театру и обычно оперировал привычными ему категориями. Так, прибыв в Севастополь, он называл Черное море «Лебединым озером», а когда дежурный флаг-офицер почтительно протягивал длинный и скучный рапорт от комфлота, жалующегося на нехватку нефти, угля или снаряжения, наморси[87], не вынимая трубки изо рта, презрительно цедил:

— А ну-ка, сами прочтите вслух эту арию Каварадосси... А Садко пусть подождет... Его я приму после обеда (речь шла о прибывшем с докладом командире порта). Пока же пошлите к нему инспекторов тыла, чтобы проверили и сочли алмазы в каменных пещерах... а то, может быть, эта слезница рассчитана на простаков.

Подобные разговоры происходили часто. Они пересказывались как анекдоты, сперва в Москве, а потом на флотах, иногда возвращаясь приукрашенными и отточенными к заинтересованному командованию, почти всегда увеличивая популярность элегантного главного морского флагмана.

Эта популярность определялась тем, что, будучи умным человеком, вчерашний студент очень скоро стал незаурядным флагманом, довольно неплохо разбиравшимся во флотских премудростях; возможно, этих познаний еще не хватало для командования флотом с мостика корабля, но было вполне достаточно для руководства из центра, когда их подкрепляли штаб, английская трубка, профессиональный вид на междуведомственных совещаниях в руководящих органах или среди генералов приморских округов.

Прямой противоположностью наморси был Э. С. Панцержанский, командовавший небольшим по составу Черноморским флотом. Перед Черноморским флотом были поставлены ответственные задачи: обеспечивать оборону подступов к нашим берегам (совместно с приморскими частями РККА) и помогать, как и чем можно, кемалистской Турции в ее борьбе с западноевропейскими колонизаторами. В том числе переброской снаряжения и боезапасов в порты анатолийского побережья, перевозкой дипломатических курьеров или наших эмиссаров, по договоренности Кемаль-паши с товарищем Лениным, охраной пароходов с М. В. Фрунзе и К. Е. Ворошиловым, ездившими в Анатолию. Обычно подобные операции выполнялись скрытно, то есть по ночам, и вся тяжесть их ложилась на два стареньких («угольных») миноносца типа «Строгий» и «Свирепый» (по двести сорок тонн водоизмещением и пятьдесят шесть человек команды). Последние курсировали на полных ходах между Севастополем и Самсуном или Синопом.

Слава аллаху! Нам не пришлось помериться силами с империалистическими эскадрами, базировавшимися на порты и острова Мраморного и Эгейского морей, откуда они поддерживали греческую интервенцию в Анатолии через Смирну.

Комфлот Панцержанский пользовался настоящим флотским авторитетом. Его уважали не только за демократизм, умело сочетаемый с требовательностью, но главное за то, что, будучи лейтенантом, провел канлодки «Карс» и «Ардаган» из Питера в Баку в 1911 году, когда седые волгари плавали только с лоцманами. Но этого мало.

Все знали, что Пан (как сокращенно и ласково называли за глаза комфлота) с первых же дней революции примкнул к восставшему народу, а орден Красного Знамени носил на флотском кителе за то, что «бил беляков» (таких же офицеров из Морского корпуса, как и он сам) — в боях на Онежском озере, когда враг подбирался к Петрограду в 1919 году.

Однако, чтобы была понятна суть происшествия, позже получившего название «Салям Пана», надо сказать два слова и о характере матросов миниатюрного флота, которым руководил этот молодой и смелый офицер, ставший примером для многих «бывших»[88].

Большинство матросов Черноморского флота отвоевали всю империалистическую войну, многие из них со скрежетом зубовным своими руками топили родной флот в Новороссийской бухте в июле 1918 года, чтобы он не достался немцам, а затем, пройдя с боями весь Северный Кавказ, сформировали Волжскую, Каспийскую и Азовскую флотилии из музейных экспонатов, которые не мог увезти или затопить барон Врангель. Это они постепенно опять просочились на Корабельную сторону бессмертного Севастополя, восстановили несколько старых («угольных») миноносцев и тральщиков, гордо подняв советский флаг на гафеле возвращенного к жизни крейсера «Коминтерн» (бывший «Кагул»), и, несмотря на наглую ноту лорда Керзона[89], начали самым серьезным образом охранять территориальные воды РСФСР.

Народ этот был замечательный, бесстрашный, но трудный, особенно для командиров, так как, пройдя семь-восемь лет войны и имея колоссальный морской, боевой и политический опыт, матросы подчинялись не каждому офицеру, иногда предпочитая «выдвиженцев» из числа старых боцманов. Переход на регулярный флот происходил медленно и не без трений. И в конечном успехе этого немалую роль сыграли искусство и ум того же Пана.

Перехожу к одному из ЧП, своеобразному, но типичному для тех лет.

Накануне один из угольных миноносцев, доставив в Синоп ценный груз для кемалистов, перед рассветом показался на видимости Севастополя.

Комфлот, поддерживая старые морские традиции, заказал катер и приказал передать по семафору, что ровно в 9.00 он подойдет к кораблю с тем, чтобы поздравить экипаж с благополучным возвращением и поблагодарить за отличное выполнение ответственного задания.

Было ясное и штилевое крымское утро.

Миноносец стоял на девиационной бочке, на рейде.

Команда после подъема флага была построена во фронт, вся в белой форме так называемого «первого срока». И хотя в те времена матросы не признавали никаких ритуальных церемоний, считая их «отрыжкой старого режима», на сей раз все были выутюжены и стояли замерев, не хуже служак бывшего гвардейского экипажа. «Знай наших!»

Командир — на верхней площадке трапа.

Остальные офицеры — на правом фланге фронта.

Графская пристань, Приморский бульвар и крыши всех домов — полны нарядной публикой, так как о предстоящем зрелище «баковый вестник» оповестил еще с вечера всех живых и мертвых.

На Павловском мысу и вдоль стен морского госпиталя белели «в исподнем» ходячие больные, удравшие от нянек, а главный флотский оркестр, выставленный на входном мысу Южной бухты, начал «Встречный марш», как только тронулась «Вишня». Давно Севастополь не видел подобного торжества.

Для полноты картины надо сделать следующие добавления.

Поспешно покидая Севастополь после исторического восстания на французской эскадре, адмирал Амет не успел подобрать свой нештатный (прогулочный) катер. Игрушка из красного дерева, открытая, без кокпита и без наименования, осталась бесхозным трофеем. На ней полагался только рулевой — он же моторист, и больше никого. Старый адмирал любил прогуливать на катере сговорчивых девиц, в тихую погоду показывая красоты севастопольских бухт, но в день «отбытия на родину», еле унося ноги, старик забыл о своей игрушке, и ее так и не успели поднять на палубу флагманского линкора.

С тех пор, окрещенный «Вишней» (за цвет и блеск лакированного красного дерева), этот катерок стал личным катером Пана (тоже нештатным) и использовался для официальных случаев, так как волевой характер всем известной Нонны Михайловны, боевой подруги комфлота еще с Каспийской военной флотилии, исключал возможность иных прогулок.

«Вишня», отвалив от Графской пристани, описывала красивую дугу, чтобы, замедлив ход, пройти вдоль белоснежного фронта путешественников, возвратившихся из Турции.

Солнечное утро, полный штиль, надраенная «Вишня», стройная фигура любимого комфлота, стоящего на корме в белоснежной форме и перчатках, — картина была неописуемой, тем более что охрана рейдов загодя прекратила всякое движение яликов, рыбачьих ботов, яхт и прочего плавучего инвентаря, которым так богаты севастопольские гавани.

Но шайтан часто готовит неожиданные каверзы гяурам.

Одним из первых декретов, которые ввел Кемаль-паша, во многом подражая Петру Великому, был закон, запрещающий ношение фесок.

Да, да!.. Тех самых фесок, которые за версту отличали правоверного мусульманина от неверного.

Красными маками горели майданы и улицы турецких городов, так как феска на голове являлась обязательной принадлежностью, как бы своеобразным удостоверением личности правоверного турка.

Но именно потому, что реакционное духовенство (не без поддержки, оказываемой долларами и фунтами стерлингов) пыталось свергнуть режим республиканской Турции, взывая к атрибутам прошлого, подобно тому, как русские бояре держались за долгополые кафтаны и окладистые бороды, Кемаль начал борьбу с реакцией с фесок. Это один из тех случаев, когда история повторяется даже в своих анекдотических проявлениях.

Фески снимали неукоснительно и прибегая к силе.

Молва утверждала, что у особенно упорных феска слетала вместе с головой. Это не исключено для особо отсталых вилайетов и особо рьяных исполнителей новых законов. В этом история тоже иногда повторяется.

Цены на фески начали падать быстрее, чем некоторые акции на фондовой бирже Нью-Йорка во время кризисов.

В обычное время цена на феску колебалась, в зависимости от качества и места выделки, от четверти до нескольких десятков лир. К лучшим сортам относились сделанные в Смирне, причем из такого тончайшего и легчайшего фетра, что можно было протянуть феску сквозь обручальное кольцо, после чего она расправлялась без единой складки. Правда, подобную феску можно было видеть только на головах пашей. Но именно они первые сменили традиционный головной убор на ненавистные раньше панамы или канотье.

Нужно же было, чтобы в момент выхода декрета в порту Самсуна появился советский миноносец. К вечеру весь корабль был завален лучшими фесками, купленными по дешевке, а под конец и даровыми. Причем фески эти нужны были матросам, как рыбе зонтик! Сначала покупки делались для пацанов как сувениры в память о Турции. Затем — по инерции. Наконец, кто-то решил, что фесками можно будет торговать в Ялте и Симферополе. Однако коммерческие таланты военных моряков всегда вызывали резонное сомнение.

Уже на обратном пути в Севастополь увидели, что фески складываются в восемь — десять раз. У кого-то возникла предательская идея...

...Итак, «Вишня», замедляя ход, разворачивалась у мостика вдоль борта миноносца.

Мертвая тишина. И на корабле и на берегу.

И хотя всем известно, что должно произойти дальше, все слегка волнуются. И на берегу и на корабле.

В тот момент, когда раздался рев командира «Смирр-рно!», по ритуалу поддержанный боцманскими дудками, фронт слегка дрогнул и на головах у всего экипажа вместо бескозырок оказались фески, до того зажатые незаметно между ног. Это было сделано сноровисто и быстро. Штатные фуражки с ленточками ловким движением отбрасывались за линию фронта.

Командир так ничего и не понял.

Панцержанский только успел приоткрыть рот для уставного приветствия: «Здравствуйте, товарищи!..»

Но сказать это — значило бы покрыть сомнительную шутку и нарушить устав. Шутку безобидную, но явно нарушающую порядок службы, да еще при всем честном народе. Последнее слово должно остаться за комфлотом, да и подобная выходка не могла пройти безнаказанной.

Как командующий, Панцержанский мог бы накричать и наказать всех и каждого. Мог затянуть нудное «дознание» — «кто первый придумал», «кто является зачинщиком» и т. д., но это обычно еще больше сплачивает нарушителей дисциплины (если они вместе служат и воюют более семи-восьми лет).

Как поступить?

Неужели показать себя таким же испуганным судаком, каким оказался побледневший командир, абсолютно не знавший, что ему делать?!

Прошло не более двух минут. «Вишня» оказалась против середины корабля, совпадающей с серединой фронта команды.

Звонким, привычным к приказаниям голосом командующий произнес неожиданно:

— Салям алейкум! — и поднес руку к козырьку фуражки.

Шептавшиеся ночью инициаторы этой затеи с фесками, желавшие поставить в неловкое положение свое начальство, обдумали все: и как зажать фески и как отбросить за линию фронта казенные фуражки. Они предусмотрели почти все, кроме привета невозмутимого командующего.

А между тем салют комфлота являлся достаточно логичным, так как все они оказались в форме союзного турецкого флота.

Неожиданный «салям» звучал еще в ушах всех зрителей этого происшествия, когда «Вишня» дошла до конца фронта, из рядов которого послышалось сбивчивое, отрывистое и неуверенное:

«Здравствуйте!..», «Салям...», «Так мы не всерьез...» и еще что-то непонятное...

Тогда, развернув «Вишню» на обратный галс, Панцержанский тем же звонким голосом, но ничем не выдавая своего волнения, крикнул, словно отвечая недоучкам-новобранцам:

— Отставить!.. Плохо отвечаете!.. Товарищ командир! Всему экипажу пять суток без берега! За неумение отвечать на приветствие начальства! А вам и офицерам с политработниками — семь суток за полное незнание того, что творится на корабле... Можете команду распустить!.. Вольно!

Я не знаю ни одного из моряков, даже из тех, кто собирался в тот день сойти с сувениром на берег, который был бы недоволен концом этой истории.

А авторитет Панцержанского возрос еще больше.

Злые языки утверждали, что кого-то ночью накрыли шинелями, но это, пожалуй, выдумка.

Что касается фесок, то через пять суток можно было видеть на бульварах пацанов, красующихся в этих ярких, но отживших свой век головных уборах.

Погоня за случайным заработком также ничего не дала ее любителям, потому что, как только в Симферополе и Ялте узнали о декрете Кемаль-паши, спрос на фески сильно уменьшился.

———