КУТВ по-прежнему оставался черным ходом в советскую словесность, хотя пользовались этой дверью часто. Парадный вход охраняли специализированные литературные организации. Хотя они ориентировались в основном на Западную Европу и Северную Америку, их силовое поле, равно как само очарование революции, привлекло в советскую орбиту многих азиатских и латиноамериканских писателей. Поэтому число таких авторов, известных советским культурным институциям, и текстов, читаемых советской публикой, стабильно росло с начала 1920‑х до начала 1950‑х годов, пусть они и оставались на периферии. На протяжении этого периода республика советской словесности прошла несколько этапов развития (предполагаемый Литинтерн, радикальная МОРП, антифашистская по общей направленности Ассоциация защиты культуры и движение за мир, развернувшееся в начале холодной войны), причем на каждом из них, как будет показано далее в этой главе, в нее вливались новые группы незападных писателей со своими текстами и образовывались новые институты: постоянное Бюро, координировавшее рутинные процессы; международные писательские съезды, начиная со съезда пролетарских писателей в Москве в 1927 году; мировая сеть литературных журналов и издательств, выстроенная соответственно вокруг московского многоязычного журнала «Интернациональная литература» и Издательского товарищества иностранных рабочих в СССР (ИТИР), а также более обширный советский переводческий проект; наконец, учрежденная после Второй мировой войны Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами», утверждавшая альтернативный литературный канон[104]. Таким образом, первые контакты советской литературы с литературами Африки, Азии и Латинской Америки сложились еще до расширения сферы влияния СССР в постсталинскую эпоху.

Ил. 1.2. Обложка первого выпуска журнала «Интернациональная литература» (1932) на английском языке

Советский литературный интернационализм был провозглашен в разгар Гражданской войны. В августе 1920 года, во время Второго конгресса Коминтерна, было объявлено о создании Временного международного бюро Пролеткульта, куда вошли такие делегаты Коминтерна, как писатели Анатолий Луначарский, Джон Рид и Раймон Лефевр. Насколько мне известно, повторно его так и не созвали. В 1921 году, на следующем, третьем, конгрессе Коминтерна, была выдвинута – однако вскоре забыта – идея Литинтерна, литературного аналога журнала «Коммунистический интернационал»[105]. В Четвертом конгрессе Коминтерна, прошедшем в 1922 году, принимал участие Клод Маккей, один из ведущих авторов Гарлемского ренессанса, родившийся на Ямайке; он, как известно, прочел «Доклад о негритянском вопросе». Маккей был первым из череды афроамериканских писателей, совершивших паломничество в страну большевиков, – их влекло обещание мировой борьбы с классовым и расовым угнетением[106]. Маккей провел несколько месяцев между Москвой и Ленинградом, познакомился с некоторыми русскими писателями и выступал со своими стихами перед русской аудиторией. Правда, впоследствии, подробно рассказав о своей поездке в эссе и автобиографических текстах, он разочаровался в Советском государстве и больше не приезжал в Москву[107]. Но, даже не отправляясь в СССР, ряд афроамериканских писателей 1920–1930‑х годов, которых Стивен Ли назвал «этническим авангардом», активно следили за решительными советскими попытками преобразования общества[108].

Ил. 1.3. Клод Маккей читает «Доклад о негритянском вопросе» на Четвертом конгрессе Коминтерна. Ноябрь 1922 года. На заднем плане – Карл Радек, Клара Цеткин и другие коммунистические лидеры. Библиотека Бейнке

Учитывая, что государственные ресурсы по-прежнему поглощала Гражданская война, а сама страна находилась в международной изоляции, утопические проекты, подобные Литинтерну, были обречены остаться на бумаге. Хотя эти ранние замыслы международной писательской организации формировались в целом под эгидой Коминтерна, занимался ими Пролеткульт – массовая организация, ставившая перед собой задачу создать пролетарскую культуру из пепла старой, буржуазной[109]. С середины 1920‑х годов, когда начался закат Пролеткульта, эти интернациональные инициативы подхватила Российская ассоциация пролетарских писателей, печально известный РАПП – организация совершенно иного типа: малочисленная, узконаправленная и «партийная», то есть в гораздо большей мере пытавшаяся отразить и предвосхитить политику партии и правительства[110]. Эти установки неизбежно накладывали отпечаток на рапповское понимание интернационализма, а также на выбор авторов, текстов и читателей, интересовавших РАПП, и на условия взаимодействия с ними. Скажем, поскольку РАПП объявил войну советскому футуризму и отстаивал реалистическое искусство, ни один зарубежный авангардист, будь он даже член партии, не отвечал его «революционным» стандартам. Вместе с тем из‑за нетерпимости РАППа к попутчикам даже мэтры реализма, в целом симпатизирующие советскому проекту, такие как Ромен Роллан, воспринимались не как потенциальные союзники, а как мишень для критики. Яростным нападкам РАППа подвергся даже Анри Барбюс, убежденный коммунист и реалист, чья группа «Кларте» (1919–1921) стала одной из первых организаций левого интернационализма в литературе и чей еженедельник Monde позднее (1929–1935) выступал ведущим литературным журналом французских левых[111].

Даже Бела Иллеш, один из основателей и секретарей Международного бюро революционной литературы (МБРЛ), венгерский романист, живший в Москве в изгнании, и член РАПП, говорил, что первые попытки МБРЛ объединить национальные организации пролетарских писателей были обречены, потому что таких организаций на тот момент попросту не существовало[112]. Какое-то время Бюро – которое уместнее всего охарактеризовать как оргкомитет будущей ассоциации пролетарских писателей – претендовало на международный статус, поскольку в его состав входило несколько второстепенных коммунистических писателей, живших или гостивших в Москве, в частности немец Генрих Гейнц-Каган (родившийся в Румынии), итальянец Эдмондо Пелузо, румын Ал. Залик, латыш Сигизмунд Валайтис, а также члены Бюро национальных меньшинств при Московской ассоциации пролетарских писателей. Иногда к их дискуссиям присоединялись студенты КУТВ, такие как Назым Хикмет, Хамди Селям и Манабендра Рой.

Таким образом, МБРЛ продолжало существовать – в основном в качестве непроизносимой аббревиатуры – до 1927 года, когда оно заявило о себе в более широкой литературной среде. Произошло это на сей раз не на конгрессе Коминтерна, а во время более многолюдного празднования десятой годовщины Октябрьской революции в ноябре 1927 года. Однако уже само количество видных зарубежных писателей, присутствовавших на торжествах, дало повод провести стихийное заседание иностранных и русских литераторов, на котором председательствовал нарком просвещения Анатолий Луначарский. Речи делегатов, опубликованные в специальном выпуске рапповского журнала «На литературном посту», призваны были запечатлеть состояние пролетарской словесности в каждой из представленных стран[113]. Это событие (лишь задним числом названное Первой международной конференцией пролетарских и революционных писателей), по-видимому, убедило собравшихся делегатов, что они присутствуют при рождении международного движения. Тридцать (или около того) участников из одиннадцати стран приехали в Москву только на торжества и не выступали конкретно от чьего-либо имени[114]. Не евро-американский мир был представлен Сэн Катаямой и мексиканским философом Самуэлем Рамосом, причем каждый из них говорил о состоянии политически ангажированной литературы в своей части света.

Вторая конференция пролетарских писателей, прошедшая в ноябре 1930 года в Харькове, была куда более масштабной и лучше организованной: в украинский город съехались 120 литераторов из 22 стран. Но, что еще важнее, эти литераторы уже представляли реальные организации пролетарских, леворадикальных и революционных писателей, часть которых возникла в период между двумя конференциями. На сей раз азиатские и латиноамериканские литературы были представлены настоящими писателями: Эми Сяо из Китая, Хамди Селямом из Египта (оба – выпускники КУТВ), Кацумото Сеитиро и Фудзимори Сеикити из Японии, а также бразильцем Сальвадором Боржесом (настоящее имя – Бецалель Бородин; накануне Первой мировой войны он эмигрировал из родного украинского штетла в Бразилию). Именно в Харькове миссия МБРЛ – объединить национальные пролетарские организации – оказалась официально выполнена с рождением МОРП.

Будущие писатели третьего мира, разумеется, занимали маргинальное положение по сравнению с такими более известными участниками конференции, как Луи Арагон, Иоганнес Бехер, Людвиг Ренн, Гарольд Хэзлоп, Майкл Голд и Бруно Ясенский. Тем не менее в Харькове сложились некоторые прочные связи между Востоком и Западом, в том числе дружба между Эми Сяо и Анной Зегерс, продолжавшаяся не одно десятилетие[115]. И хотя наиболее крупные движения пролетарских писателей и наиболее значительные литературные журналы возникли в активной литературной и политической среде Германии и Франции, организации пролетарского искусства образовались также в Австрии, странах Балтии, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Польше, Чехословакии и США, где знаменитые клубы Джона Рида часто привлекали молодых и многообещающих писателей, таких как Ричард Райт[116].

Примечательно, что организации пролетарских писателей были созданы в том числе в Китае, Японии и Корее и сыграли немалую роль в истории литературы этих стран. Советский пример оказался заразительным, но именно внутренняя динамика и инициатива Китая привели к тому, что крупнейшие политически ангажированные писатели Шанхая – тогдашней литературной столицы Китая – в марте 1930 года основали Лигу левых писателей Китая. Среди ее членов и основателей только «младшие» – Цюй Цюбо, Эми Сяо и Цзян Гуанцы, – уже знакомые нам как студенты КУТВ, какое-то время жили в СССР и знали русский язык. Впрочем, даже не зная русского, тяжеловесы Лиги, от Лу Синя, возможно важнейшей фигуры в современной китайской словесности, до Го Можо, впоследствии президента Академии наук КНР, и Мао Дуня, будущего министра культуры, переводили дореволюционную русскую и советскую литературу с японских, английских или французских переводов[117]. Как это было характерно для коммунистических организаций в третий, революционный, но отмеченный серьезным внутренним расколом, период Коминтерна (1928–1934), Лига вела полемику об «отклонениях», выступая против писателей и групп, которые легко могли бы оказаться ее союзниками[118]. Она распалась в 1936 году в ответ на политику Народного фронта, предполагавшую отказ от узких партийных объединений (МОРП остался под эгидой Коминтерна) в пользу более обширных союзов с социалистами и либералами против главного врага (в случае Китая – японского империализма). Однако на протяжении шести лет своего существования Лига левых писателей Китая объединяла сотни писателей и миллионы читателей, создав сеть сочувствующих ей издательств и журналов, таких как «Массовая литература» и «Пионер». Авторы, чей творческий путь начался в ту пору, продолжали определять ландшафт китайской литературы еще не одно десятилетие[119]. Выходивший в Москве на нескольких языках журнал «Интернациональная литература», одна из самых заметных площадок советской словесности, в 1935 году даже экспериментировал с китайской версией под редакцией Эми Сяо.

В Японии аналогичная организация пролетарских писателей возникла еще раньше. Всеяпонская федерация пролетарского искусства (НАПФ) возникла в 1928 году после слияния двух более ранних писательских объединений, к которым прибавились другие организации в сфере визуальной культуры, эсперанто и т. п. Первый номер ее главного ежемесячного издания, «Сэнки» («Боевое знамя»), вышел в мае того же года, к 1930‑му – на пике движения, впоследствии резко оборванного репрессиями, – достигнув тиража 30 000 экземпляров и познакомив японских читателей с классикой советской и мировой пролетарской литературы. Как мы уже видели, два японских пролетарских писателя, Кацумото и Фудзимори, узнав из немецкого журнала Linkskurve и американского New Masses о грядущей харьковской конференции, прибыли в Харьков, чтобы рассказать о состоянии японской литературы и принять участие в горячих спорах о стратегии мирового пролетариата, активно обсуждавшейся в Японии после их возвращения. НАПФ была не единственным объединением, поддерживавшим связь с другими пролетарскими организациями по всему миру. После того как в 1933 году в полиции под пытками умер молодой японский пролетарский писатель Такидзи Кобаяси, его повесть «Краболов» (1929) стала, благодаря многочисленным переводам левых издательств разных стран, самым, пожалуй, известным за рубежом произведением японской литературы[120]. В том же, что на русский язык эту повесть перевели только в 1952 году, нет ничего необычного: хотя Москва и была столицей республики советской словесности[121], она никогда не занимала ведущих позиций в этой литературной сфере, где многие связи шли в обход нее[122].

Советская культура и большевистская революция служили мощным, пусть и далеким, источником вдохновения, но на практике коммуникация НАПФ с МОРП и западными национальными организациями пролетарских писателей оставалась довольно ограниченной, если не считать краткого существования Берлинского бюро НАПФ в начале 1930‑х годов[123]. Среди представителей других стран главным собеседником НАПФ была Корейская федерация пролетарского искусства (КАПФ). Эти связи сложились еще до вынесенной на харьковской конференции «резолюции по японской литературе», согласно которой японские пролетарские писатели должны были направить ресурсы на помощь корейским товарищам, в результате чего НАПФ направила в Корею официальную комиссию и в 1931 году способствовала открытию филиала КАПФ в Токио. «Сэнки» с самого начала регулярно печатал произведения корейских писателей и письма корейских читателей[124]. Не исключено, что относительно слабые связи с МОРП или другими пролетарскими организациями обусловили большее идеологическое разнообразие (лейтмотив в самокритике этой организации) и даже помогли КАПФ объединить ряд ассоциаций в сфере литературы, театра, музыки и изобразительных искусств, причем в пору своего расцвета, с конца 1920‑х по начало 1930‑х годов, она выпускала несколько разных журналов одновременно[125].

Поскольку японское правительство проводило внутри страны, в Корее, а после 1931 года и в значительной части Китая все более репрессивную политику, пролетарских писателей все чаще убивали или сажали в тюрьму, журналы закрывали, а книги подвергали цензуре – к середине 1930‑х годов все три упомянутые организации утратили первоначальный импульс. В одной только Корее японские власти арестовали в 1934 году более 200 членов КАПФ. К тому времени большинство прогрессивных пролетарских ассоциаций, объединенных НАПФ, оказались под запретом. Но именно изменения в советской внешней политике, заключавшиеся в отказе от передовых пролетарских организаций в пользу более широких объединений с другими прогрессивными группами, побудили местные компартии прекратить поддержку Лиги левых писателей Китая, НАПФ и КАПФ.

Каждой из трех недолговечных литературных организаций – японской, китайской и корейской – посвящены тома научной литературы, потому что они сыграли огромную роль в развитии литературной традиции своей страны[126]. Однако связям, объединявшим их друг с другом и с московским МБРЛ/МОРП, внимания уделялось куда меньше – в силу некоторой их засекреченности, знания языков, необходимого для такого исследования, а часто и политических аспектов подобных реконструкций. Единственной среди других не евро-американских секций МОРП, хоть раз упомянутых в архивах, оказалась загадочная восточная секция, представленная Хамди Селямом, студентом КУТВ из Египта.

МОРП был атрибутом коминтерновского периода и с концом этого периода прекратил свое существование. Когда Коминтерн отказался от политики узкопартийных писательских объединений в пользу Народного фронта, все национальные секции МОРП были распущены или реорганизованы. В случае СССР этот процесс совпал с расформированием РАППа в 1932 году и образованием Союза писателей в 1934‑м. В других местах этот переход оказался не таким гладким. В частности, в одном из автобиографических текстов Ричард Райт вспоминает, что партия резко прекратила поддерживать клубы Джона Рида, чикагское отделение которых он возглавлял, отдав предпочтение более внутренне разнородной Лиге американских писателей[127]. Одновременно с этим переходом интерес к молодым воинственным пролетарским писателям сменился стремлением привлечь к работе более известных прогрессивных авторов вне зависимости от того, к какому именно прогрессивному направлению они принадлежали и насколько интересовались политикой. Если в случае Ричарда Райта закрытие возглавляемого им отделения привело к его отдалению от партии, в других местах новая тактика оказалась плодотворной для более широкого литературного сообщества.

Антифашистская Ассоциация писателей в защиту культуры – международная литературная организация, пришедшая на смену МОРП, – просуществовала всего четыре года, но воплощала расцвет советской республики литературы и ее фактическое слияние с парижской республикой мировой литературы, о которой пишет Паскаль Казанова. Если посмотреть на состав президиума Ассоциации на открытии ее конгресса 1935 года в Париже, то список писателей, согласившихся поддержать дело литературного антифашистского Народного фронта, и впрямь выглядит как список наиболее заметных представителей мировой литературы того времени: Ромен Роллан, Луи Арагон, Эрнест Хемингуэй, Лэнгстон Хьюз, Томас Манн, Бертольт Брехт, Анна Зегерс, Джордж Бернард Шоу, Э. М. Форстер, Вирджиния Вулф, У. Х. Оден, Михаил Шолохов, Назым Хикмет (заочно) и Пабло Пикассо. По сравнению с более ранними советскими попытками литературного интернационализма перечень участников поражает не только тем, что это известные и идеологически очень разные авторы (скажем, Вирджиния Вулф была весьма далека от установок МОРП), но и географическим охватом[128].

Ил. 1.4. Международный конгресс Ассоциации писателей в защиту культуры. Париж. Июнь 1935 года. В президиуме (слева направо): американский писатель Уолдо Фрэнк, Илья Эренбург, Анри Барбюс, французский философ и писатель Поль Низан. РИА Новости

Несмотря на то что историю Ассоциации обычно изучают на европейском и американском материале, а породивший ее Народный фронт справедливо связывают с упадком антиколониализма среди советских и западных левых, она удивительным образом благоприятствовала включению в советскую республику словесности индийских писателей. Благодаря новому экуменизму национальных компартий возрос интерес к их литературным инициативам. Скажем, хотя поэт Саджад Захир и его соратники по коммунистической партии еще с 1930 года пытались создать в Индии организацию пролетарских писателей, этот призыв услышали только через пять лет, когда возникла Всеиндийская ассоциация прогрессивных писателей. Расплывчатое самоопределение «прогрессивный» позволило объединить более идеологически разнообразную группу индийских авторов, в число которых вошли лауреат Нобелевской премии и реформатор бенгальской литературы Рабиндранат Тагор, Мунши Премчанд («король романистов»), писавший на хинди, поэт Фаиз Ахмад Фаиз, писавший на урду, и Мулк Радж Ананд, крупнейший англоязычный индийский романист середины XX века[129].

Слава пришла к Мулку Раджу Ананду после дебютных романов «Неприкасаемые» (Untouchable, 1935) и «Кули» (Coolie, 1936), а дружба с блумсберийцами – членами элитарного Блумсберийского кружка английских интеллектуалов 1910‑х – начала 1930‑х годов – и образование, полученное в Лондоне и Кембридже, обеспечили ему роль посредника между индийской словесностью и миром политически окрашенной европейской литературы[130]. Хотя формально Мулк Радж Ананд никогда не принадлежал к коммунистической партии, в середине XX века он станет главным корреспондентом советских культурных ведомств и основным представителем индийской литературы в глазах советских читателей. Благодаря своей значимости в глобальной республике советской словесности Ананд занял особое место в Международном бюро Ассоциации писателей в защиту культуры, где стал одним из всего четверых незападных литераторов наряду с Пабло Нерудой, Назымом Хикметом и Эми Сяо. Аналогичный статус в СССР удалось приобрести еще лишь одному писателю с Индийского субконтинента – Фаизу Ахмаду Фаизу. После раздела Индии в 1947 году Фаиз, оказавшийся гражданином Пакистана, побывал политзаключенным, а затем стал редактором газеты и, что для нас главное, национальным поэтом. В этой последней ипостаси он в 1962 году получил Международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами» и в конечном счете занял пост редактора «Лотоса», ежеквартального журнала Ассоциации писателей стран Азии и Африки. Уже упомянутый поэт Саджад Захир, писавший на урду, вероятно, не так известен и не купался в лучах славы, как два его собрата, но был инициатором конференции 1935 года и главным ее летописцем. После экстрадиции из Пакистана в 1954 году, где он возглавлял компартию, Саджад Захир стал одним из старейшин Всеиндийской ассоциации прогрессивных писателей и Ассоциации писателей стран Азии и Африки, во время конгресса которой, проходившего в 1973 году в Алма-Ате, он и умер. Эти люди помогли объединить 30 000 членов Всеиндийской ассоциации прогрессивных писателей и символически, и на практике, так как в советскую республику словесности проникали их тексты на всех национальных языках Индии[131].

Помимо писателей с Индийского субконтинента, в эпоху Народного фронта в советскую литературную орбиту вошла еще одна обширная группа неевропейских авторов – писатели Латинской Америки. Просачиваться в советское и русскоязычное литературное пространство они стали еще в начале 1930‑х, когда Сесар Вальехо, великий перуанский поэт-модернист, несколько раз совершил паломничество в СССР, причем последний из них – в качестве делегата писательской конференции 1931 года в Харькове. Свои впечатления от нового советского общества он изложил в двух замечательных травелогах – «Россия, 1931» (1931) и «Россия перед второй пятилеткой» (1965; опубликован посмертно). Советские читатели знали Вальехо скорее как автора пролетарского романа «Вольфрам» (1931; переведен в серии «Литература мировой революции» в 1932 году), нежели как поэта, хотя сегодня он известен прежде всего в этом своем качестве[132]. А уже на Второй конгресс Ассоциации писателей в защиту культуры, проходивший в июне 1937 года в Валенсии, Мадриде, Барселоне и Париже, многих латиноамериканских писателей созвал клич Гражданской войны в Испании, одной из самых литературных войн в истории. Присутствовали чилийцы Пабло Неруда, Висенте Уидобро и Альберто Ромеро, кубинцы Алехо Карпентьер, Николас Гильен и Хуан Маринельо, мексиканцы Хосе Мансисидор и Карлос Пельисер, аргентинцы Рауль Гонсалес Туньон и Анабель Понсе, перуанец Сесар Вальехо[133]. Гражданская война в Испании способствовала знакомству советских литературных организаций, издательств и читателей с латиноамериканской литературой. Так, участие в литературном процессе, кипевшем вокруг этой войны, не только обеспечило Хосе Мансисидору приглашение в СССР в 1936 году, в результате чего были написаны путевые заметки «120 дней» (1937), но и прочную репутацию ведущего мексиканского автора своей эпохи в глазах советской публики[134]. Перевод сборника стихов Неруды «Испания в сердце», выполненный в 1939 году вездесущим советским интернационалистом Ильей Эренбургом, положил начало роману советских издателей и читателей с самым известным латиноамериканским поэтом-модернистом и нобелевским лауреатом[135]. Примерно в то же время состоялся дебют бразильской литературы в СССР: несколько стихотворений Отавиу Брандана – лидера компартии и второстепенного поэта – и Мариу ди Андради – гораздо более значительного модернистского автора – появились на страницах журнала «Интернациональная литература», хотя с романами Жоржи Амаду, многократно переиздававшимися в странах соцблока и в глазах большинства читателей из этого региона до сих пор олицетворяющими бразильскую литературу, советской аудитории предстояло познакомиться только в 1948 году[136].

Главными посредниками между советской и латиноамериканской литературой выступали Давид Выгодский, Михаил Кольцов, Федор Кельин и все тот же Илья Эренбург. Гибель Михаила Кольцова, расстрелянного в феврале 1940 года по «делу переводчиков», по которому был в 1938 году арестован и Выгодский, через несколько лет умерший в лагере, Вторая мировая война, оборвавшая большинство литературных связей с Москвой, и подозрительность в отношении контактов с иностранцами в целом во время «борьбы с космополитизмом» в конце 1940‑х – начале 1950‑х годов – все эти события приостановили начавшийся было диалог. На протяжении следующих двадцати лет главным каналом сообщения советской литературы с литературами Чили и Бразилии оставалась дружба Ильи Эренбурга с Пабло Нерудой и Жоржи Амаду. Поэтому канон современной латиноамериканской литературы, доступной на русском языке, оставался довольно узким вплоть до конца 1950‑х годов, когда уже новое поколение советских латиноамериканистов и переводчиков во главе с Верой Кутейщиковой, ее мужем Львом Осповатом и Инной Тертерян помогло перевести и открыть советскому читателю многих других латиноамериканских писателей, с которыми они устанавливали контакты, прежде всего представителей магического реализма[137].

За двадцать лет, с конца 1930‑х по конец 1950‑х годов, советская республика словесности потеряла часть своих территорий и распалась. Третий конгресс писателей в защиту мира, намеченный на 1939 год в Нью-Йорке, так и не состоялся – отчасти, по-видимому, из‑за сталинских чисток, расстроивших советские литературные контакты с другими странами, отчасти из‑за пакта Молотова – Риббентропа, после которого число зарубежных писателей, хотевших принимать участие в советских инициативах, сократилось. Вторая мировая война резко пресекла большинство форм литературного интернационализма. В 1943 году закрылась русская версия журнала «Интернациональная литература», а иностранные через три года были переименованы в «Советскую литературу на английском/французском/испанском языке», отражая изменения в содержании издания, произошедшие в военное время. Международная писательская организация, призванная возглавить советскую республику словесности, появилась лишь в 1950‑е годы, несмотря на подробные планы в отношении Сталинградского конгресса писателей из народных республик, намеченного на октябрь 1948 года, где предполагалось объявить о создании международной писательской организации и нескольких новых литературных журналов, а также об издательских и переводческих проектах. Документы по подготовке конгресса, хранящиеся в архивах Союза писателей СССР, показывают, в какой мере эта новая писательская организация должна была отражать идеологически-блоковый характер советского интернационализма на раннем этапе холодной войны. Помимо куда более длинного списка литераторов из восточноевропейских стран, составлявших основную часть гостей, планировалось пригласить также небольшую группу западных писателей, симпатизировавших СССР: Го Можо, Мао Дуня и Эми Сяо из Китая, Мулка Раджа Ананда (чье имя было написано с несколькими ошибками) из Индии, Пабло Неруду из Чили, Хуана Маринельо с Кубы. Корея и Мексика тоже фигурировали в списке, но для имен делегатов были оставлены пропуски[138].

В отсутствие международной организации, которая объединяла бы советскую республику словесности в послевоенные годы, эту функцию взяло на себя международное движение за мир[139]. Возможно, его создание по инициативе Польской рабочей партии и послужило причиной того, что съезд писателей в Сталинграде так и не состоялся. Оба съезда были назначены на тот же месяц (август 1948 года), и среди участников первого Всемирного конгресса деятелей культуры в защиту мира во Вроцлаве оказалось много тех, кого планировали пригласить на конгресс в Сталинграде. Не будучи само по себе литературной организацией, Всемирное движение за мир стало основной площадкой, позволявшей видным зарубежным писателям, будь то члены партии или хотя бы сочувствующие Советскому Союзу, пересекать границы, встречаться и обращаться к более широкой аудитории в течение примерно десяти лет после начала холодной войны. Писатели принадлежат к числу профессиональных групп, лучше всего представленных на проведенных этим движением конгрессах (во Вроцлаве в 1948 году, в Париже и Праге в 1949 году, в Шеффилде и Варшаве в 1950 году, в Стокгольме в 1951 году, в Вене в 1952 году, в Хельсинки в 1953 году и т. д.) и в его главном органе, президиуме Всемирного совета мира, в первый состав которого в 1952 году входили Жан Лаффит (генеральный секретарь), Илья Эренбург (вице-президент), Жан-Поль Сартр, Пабло Неруда, Диего Ривера и Луи Арагон. Более полный список всемирно известных писателей, в первое послевоенное двадцатилетие сочувствовавших СССР, можно составить из перечня лауреатов Международной премии мира, присуждаемой Всемирным советом мира. Эта ныне забытая премия служила ответом коммунистического мира Нобелевской премии и должна была формировать альтернативный, социалистический канон современных писателей, художников и миротворцев[140]. Незападные авторы, такие как Пабло Неруда, Назым Хикмет, Мулк Радж Ананд, Мария Роса Оливер, Бозорг Алеви и Го Можо, составляют значительную часть среди сорока лауреатов, награжденных Премией мира или Медалью мира до 1957 года, когда сама премия изменила формат.

Роль движения за мир особенно возросла на раннем, наиболее остром этапе холодной войны, когда потребность в альтернативных канонах современной культуры, науки и истории ощущалась как никогда. Когда хрущевское правительство стало проводить политику мирного сосуществования, открывшись Западу и Востоку, советская словесность претерпела последнюю серьезную метаморфозу. Во-первых, многократно выросла поддержка литературного интернационализма: переводов и публикаций, писательских делегаций и приглашения зарубежных писателей. Во-вторых, были учреждены новые, профильные литературные институты, выделившие литературу из широкого культурного и политического контекста движения за мир. В-третьих, прежде единая республика литературы отчетливо разделилась на три ответвления по географическому принципу: Координационный совет руководителей союзов писателей, отвечавший за литературы стран Варшавского договора, Европейскую ассоциацию писателей, служившую площадкой для диалога советской литературы с Западной Европой, и, наконец, Ассоциацию писателей стран Азии и Африки, о которой мы поговорим в следующей главе.