Как‐то раз на вечер камерной музыки, организованный в нью-йоркском доме одного известного филантропа, был приглашен молодой драматург Джером Вайдман. Он не ждал от этого вечера ничего хорошего, поскольку был почти начисто лишен музыкального слуха и насладиться музыкой ему никогда не удавалось. Он вошел в просторную гостиную, сел и, когда заиграли музыканты, ушел в себя, изо всех сил стараясь выглядеть задумчивым. Когда оркестр закончил исполнение, Вайдман стал аплодировать вместе со всеми.

Сосед справа тихо спросил его: “Вы любите Баха?”[349]

Это был Альберт Эйнштейн.

Вайдман не любил Баха. Он ничего не знал о Бахе. Со стороны Эйнштейна это было лишь проявление вежливого любопытства, и Вайдман мог бы ответить ему в том же ключе, произнеся какую‐нибудь дежурную фразу. Он начал обдумывать вежливый ответ, но запнулся. По выражению лица Эйнштейна Вайдман понял, что его слова будут восприняты всерьез. И не решился солгать.

“Я ничего не знаю о Бахе, – смущенно ответил он, – и никогда не слышал его произведений”.

Эйнштейн был поражен.

“Дело не в том, что мне не нравится Бах, – поспешил заверить его Вайдман. – Просто у меня совсем – или почти совсем – нет слуха и я никогда не слушаю музыку”.

Эйнштейн озадаченно сказал: “Тогда пойдемте со мной”.

Он взял Вайдмана под руку и вывел его из переполненной гостиной. Пока они пробирались к выходу, их провожали любопытные взгляды и приглушенный шепот. Они поднялись на верхний этаж и прошли к кабинету. Эйнштейн пропустил своего нового знакомого вперед и закрыл дверь.

– А теперь скажите, пожалуйста, давно ли вы так относитесь к музыке?

– Всю жизнь. Прошу вас, доктор Эйнштейн, спускайтесь вниз и продолжайте слушать музыку. То, что я не умею наслаждаться ею, не слишком важно.

– А скажите, нравится ли вам хоть какая‐нибудь музыка?

– Ну, мне нравятся песни, в которых есть слова и мелодия, если я способен ее уловить.

Эйнштейн улыбнулся.

– Что, например?

– Почти все, что написал Бинг Кросби.

– Отлично!

Эйнштейн подошел к проигрывателю и просмотрел хозяйскую подборку пластинок.

– Вот!

Он поставил пластинку с песней Бинга Кросби “Где синева ночи встречается с золотом утра”. Явно довольный, Эйнштейн ободряюще улыбнулся Вайдману, размахивая в воздухе мундштуком трубки в такт музыке. Чуть погодя он выключил проигрыватель.

– Напойте, пожалуйста, то, что вы сейчас слушали.

Вайдман, как мог, попытался напеть мотив. Эйнштейн явно был очень доволен. Когда Вайдман закончил, он воскликнул:

– Видите! У вас есть слух!

И они поставили еще одну пластинку – “Трубача” Джона Маккормака, а вслед за ней запись фрагментов из одноактной оперы.

“Отлично, отлично”, – похвалил Эйнштейн Вайдмана, когда тому удалось воспроизвести услышанную музыкальную фразу. “А теперь поставим вот это!” И поставил еще одну пластинку, и еще, и еще. Когда Вайдман напел очередную мелодию, они закончили. У него в голове не укладывалось, как это Эйнштейн уделил ему столько внимания и проявил к нему неподдельный интерес.

– Итак, молодой человек, – заключил Эйнштейн, – теперь мы готовы слушать Баха!

Они вернулись в гостиную, и вскоре музыканты заиграли очередное произведение.

– Просто впускайте в себя звуки, и все, – ободряюще прошептал Эйнштейн.

И Вайдман прослушал арию Баха “Овцы могут пастись спокойно”.

На этот раз он аплодировал от души.

Музыканты раскланялись, и хозяйка подошла к Эйнштейну с Вайдманом.

– Мне очень жаль, доктор Эйнштейн, – многозначительно сказала она, – что вы пропустили большую часть концерта.

– Мне тоже жаль, – ответил Эйнштейн, – однако мой юный друг и я были заняты самым важным делом, на какое только способен человек.

– Правда? И что же это за дело?

– Мы раздвигали границы прекрасного.