Революция 1905 года провела глубокие борозды, перепахала всю Россию, но ничего не сокрушила, не оборвала преемственности старой власти, не сломала быта, на который столетиями опиралась Россия. Новые ростки побежали от старых корней. Народное представительство было только одним из проявлений народной энергии, разбуженной событиями, войной, забастовками, речами, новыми идеями, быстро проникавшими в мозги. Ну и, конечно, тем, что говорилось в Думе. Во всех областях пошли сдвиги. Стремительно развивались просвещение и все отрасли народного хозяйства, промышленность, банки, транспорт, земледелие. Трудно было уследить за движением, осмыслить все, что происходило в стране.
Во время Третьей Думы правительство созвало в Петербурге съезд городских голов для обсуждения городского уложения, финансов, кредитов. Среди съехавшихся городских деятелей оказалось довольно много членов кадетской партии. Наши провинциальные товарищи пришли в думскую фракцию рассказать о своей деятельности. Живое, постоянное общение с провинциалами было одним из наших хороших партийных обычаев, заложенных Шаховским. Они приносили с собой освежающее дыхание великой империи, которую не только чиновники, но и думцы, и общественники, жившие в столице, часто воспринимали слишком кабинетно. Увлеченные столичной суматохой, они недооценивали того, что творится в глубине России, того, с какой быстротой налаживаются новые условия жизни. С тем большим интересом, почти с волнением слушали мы доклады городских деятелей.
Особенный успех имели сибиряки. Городской голова Новониколаевска (переименован теперь в Новосибирск) имел большой успех. Он рассказывал, как за какие-нибудь 10 лет маленький поселок разросся в образцовый город с 200 000 населения. Были разбиты сады, проложены хорошие мостовые, проведены трамваи, электричество, телефоны, построены просторные общественные здания, школы, театр, комфортабельные частные дома. Маленький поселок перегнал старые города, получил все, что давала тогда передовая техническая цивилизация. Мы слушали что-то, напоминающее рассказы из американской жизни. Молодой городской голова видел, какое он производит впечатление на слушателей, и явно гордился своим городом. Это льстило его сибирскому честолюбию. Сибиряки свой край любили и заботиться о нем умели.
Росту городов и промышленности помогала правительственная система кредитов, правильная постановка железнодорожного хозяйства. В России железные дороги частью строились на счет казны, как Николаевская дорога, великий Сибирский путь и другие дороги Азии, частью переходили к государству после известного срока, от частных компаний. Железные дороги отлично обслуживали интересы населения и в то же время не ложились бременем на казну. Дешевые дифференциальные тарифы для пассажиров и товаров очень помогли быстрому экономическому и просветительному росту. Этот рост ощущался на каждом шагу, даже в нашем небольшом деревенском углу. Мужики становились зажиточнее, были лучше обуты и одеты. Пища у них стала разнообразнее, прихотливее. В деревенских лавках появились такие невиданные раньше вещи, как компот из сушеных фруктов. Правда, он стоил только 18 копеек фунт, но прежде о такой роскоши в деревне не помышляли, как не воображали, что пшеничные пироги можно печь не только в престольный праздник, но каждое воскресенье. А теперь пекли, да еще с вареньем, купленным в той же деревенской лавочке. Варенье было довольно скверное, но стоило оно 25 копеек фунт, был в нем сахар, были ягоды, все вещи, от которых под красной властью коммунистов пришлось отвыкнуть. С быстрым ростом крестьянского скотоводства и в Европейской, и в Азиатской России увеличилось и производство молока и масла. Жизнь действительно становилась обильнее, легче. В ней пробивалась всякая новизна, о которой не было помину, когда я молодой девушкой жила в Вергеже. Деревенская молодежь стала грамотной. Сама по себе грамотность не вносила резкой духовной перемены в деревенский быт, так как потребности к учению у большинства по-прежнему не было. Но над общим уровнем уже вставало отборное меньшинство, завелась думающая молодежь. Стали появляться деревенские интеллигенты из крестьян. Одни из них отрывались от земли, уходили в города, другие возвращались после школы в деревню и там, в родной обстановке, становились местными общественными деятелями, искали способов улучшить крестьянскую жизнь.
Правительство шло им навстречу. Уж на что у нас было принято ругать каждое министерство отдельно и все правительство в целом, но и оппозиция вынуждена была признать, что Министерство земледелия хорошо работает, систематически проводит в жизнь очень разумный план поднятия крестьянского хозяйства. Мелкий кредит, ссуды для кооперации, производительной и потребительской, опытные сельскохозяйственные станции, агрономические школы, разъездные инструктора, склады орудий, семян, искусственных удобрений, раздача племенного скота – все это быстро повышало производительность крестьянских полей. Министерство действовало не столько через своих чиновников, сколько через местных людей, земцев, крестьян.
У нас на Вергеже первым откликнулся старший в роде – мой отец. Кооператором он не был, но он устроил сельскохозяйственное общество и был его первым председателем. Со свойственной ему энергией, которую он сохранил до конца жизни, он в трех соседних волостях вербовал членов общества, добывал кредиты, ходил по петербургским канцеляриям, устраивал местные агрономические съезды и совещания, привозил инструкторов и лекторов для зимних сельскохозяйственных курсов, где читались практические лекции по скотоводству, полеводству, огородничеству, пчеловодству. Все это для наших деревень было большой новизной. Отец будил, тормошил мужиков. Он устроил в Чудове первую в нашем краю сельскохозяйственную выставку, которая повторялась ежегодно. Мужики с изумлением и любопытством бродили по ней и, почесывая в затылках, говорили:
– Ишь какую капустину вырастили. Надо и мою бабу научить. У курляндцев рожь-то какая колосистая… А земля небось не лучше, чем у нас.
– Земля-то у них не лучше, да башка лучше работает, – задорно говорил молодой агроном-инструктор.
Но русская башка тоже уже заработала. Мужики поняли, что каждый мешок удобрения, каждая мера хороших семян сторицей вознаграждает их за работу и расходы. Понемногу сдвигалось с мертвой точки мужицкое хозяйство, а с ним и все мужицкое царство. Деревня начала просыпаться. И мой отец был одним из тех многих русских просвещенных людей, которые это пробуждение приветствовали, ему способствовали. В мае 1912 года он скончался. Его работа помещика и общественного деятеля естественно, сама собой, перешла к жившему с ним сыну, Аркадию. Так на Вергеже, вопреки всем шквалам, вопреки, казалось бы, непримиримым политическим расхождениям во взглядах отца и сына, жизнь утверждала ту семейную преемственность, на которой строилось тысячелетнее существование России. И это несмотря на то, что в Аркадии не было ни папиной энергии, ни его потребности действовать. Все свое время и внимание он отдавал разрастающемуся вергежскому хозяйству. Дом и сад по-прежнему вела мама, но все остальное – поля, покосы, скотный двор, лесные заготовки – все было под надзором Аркадия. Это произошло постепенно. Он сам не заметил, как втянулся в хозяйство, как полюбил землю отцов, он изучил особенности и свойства каждого тырковского поля и лужка, каждой дойной коровы. Целые дни проводил в полях. Иногда брал с собой лопату, чтобы собственноручно поправить канаву, ездил на косилке или конных граблях, возвращался домой весь выпачканный в земле, к обеду опаздывал, ворчал, что ему надоело возиться с навозом, с глупыми рабочими, но на самом деле с каждым годом все больше сживался с обязанностями помещика. Тем более что в имении, как и в деревнях кругом, усилия не пропадали даром. Аркадия тешило также, что росла хозяйственная слава Вергежи. К нам привозили экскурсантов-школьников из агрономических училищ, чтобы показать им одно из лучших хозяйств в уезде. Брат не без гордости водил их по своим полям.
А тут еще к нему потянулась крестьянская молодежь, увлеченная кооперацией. Около него собралось целое гнездо. Не совсем около. Движение шло не с нашего берега, не от ближайших к нам деревень, населенных потомками бывших крепостных, а с противоположного, правого берега Волхова, где жили несравненно более зажиточные и хозяйственные потомки аракчеевских военных поселенцев. Они были бойчее, свободнее, предприимчивее, зажиточнее наших.
Одним из зачинателей маслодельной артели и кооперативных лавок, с которых началось движение, был молодой крестьянин села Высокое, Яков Иваныч. Его отец, рыжебородый Иван Иваныч, принадлежал к деревенской знати. Одно время был старшиной. Он еще помнил аракчеевские времена. Хороший рассказчик, он попал под перо Глеба Успенского, который одно лето жил с семьей у него на даче. Когда Иван Иваныч бывал на Вергеже, мы приставали к нему с расспросами о старых временах. Он сначала отделывался шутками и прибаутками, выпивал не спеша несколько чашек горячего чая с вареньем, опрокидывал последнюю чашку кверху дном в знак того, что больше не хочет, клал на донышко огрызок сахару, расправлял пышную седую бороду и, оглядывая маленькими, лукавыми глазками длинный столовый стол, говорил:
– А что мне рассказывать? Ведь если скажу, что при Аракчееве не худо было, не поверите? Я Глебу Иванычу сказал, так он даже рассердился. А я не врал, правду говорил. Порядку тогда учили. И у всех все, что на потребу, было. А что драли, так велика беда? С народом без строгости никак невозможно.
Он смеялся себе в бороду. Умный мужик знал, что тырковское семейство ни дранья, ни строгостей не любит.
Его сын, Яков Иванович, младший из 15 детей, которых Иван Иваныч прижил от двух жен, был мягче, менее уверенный, чем его отец. А хозяйственность, деловитость он от него перенял. Качества для кооператора ценные. Тем более что в этом широкоплечем, круглолицем, медлительном парне они совмещались с добрым запасом идеализма.
Наши кооператоры, во всяком случае их вожаки, были идеалисты. Для них кооперация была орудием воспитания общественных навыков и способом поднять уровень народной жизни. О служении народу они не говорили. Они сами были народ. Но с народниками у них была преемственная связь, и не случайно они, с первых же шагов, обратились к Аркадию Тыркову. Для них он был не сын крупного помещика, а старый революционер, пострадавший за то, что хотел добыть народу землю и волю. Они приходили к нему за советом, как ученики к любимому учителю, прислушивались к каждому его слову, окружали его трогательной преданностью. Эта крестьянская молодежь, сама по себе нереволюционная, потянулась к нему, благодаря его революционному прошлому. Он их не искал, ни о каком влиянии не думал. Это было не в его характере. Но когда они сами к нему пришли, он встретил их приветливо, готов был помогать, давать советы, вместе с ними думать. Их привлекало своеобразное обаяние, исходившее от моего замкнутого брата, который, несмотря на небрежную манеру одеваться и на неприхотливую простоту жизни, оставался барином. Подкупала кооператоров и его артистичность. После длинного, неторопливого, подробного обсуждения, как выгоднее продавать артельное масло, откуда выписать селедки для кооперативной лавки, какой кредит просить для расширения дела, Аркадий вставал от чайного стола, за которым на Вергеже шли все разговоры, садился за рояль и играл Шопена. Широкое лицо Якова Иваныча расплывалось счастливой улыбкой. Он весь замирал. Концертанты были бы довольны, если бы их так всегда слушали, как этот крестьянский сын, никогда раньше не бывавший на концертах, слушал моего брата.
Заправилой их кружка был Ивлев, из села Городено, верстах в десяти от нас. Там в детстве жила моя мать, так как ее отец командовал военными поселенцами, дедами наших кооператоров. Мама с интересом расспрашивала Ивлева о своих сверстницах, которые, как и она сама, уже стали бабушками, посылала им через него поклоны. Ивлев был хороший собеседник, более бойкий и словоохотливый, чем Яков Иваныч. В нем было больше размаха, больше честолюбия, которого тот был лишен. И политически Ивлев был острее, кажется он был социалист-революционер, – но об этом помалкивал, не хотел вредить своей кооперативной работе, ради которой ему приходилось ходить по правительственным учреждениям и поддерживать отношения с чиновниками.
Настойчивый и выдержанный, он быстро закрепил за собой заслуженную славу дельного работника, на которого можно положиться. Несмотря на его молодость, с ним считались. Когда он у нас, на Вергеже, встречался с новыми людьми, особенно с теми, чьи имена мелькали в газетах, его самолюбие настораживалось. Недочеты своего образования он знал, но не хотел, чтобы их замечали другие. Мы познакомили его с перводумцем И. В. Жилкиным. Я с удивлением заметила, что Ивлев больше чуждается популярного лидера популярной Трудовой группы, чем меня, кадетки. Ивлев не знал, что Жилкин самоучка и в школьном учении пошел дальше его. Ему в Жилкине почудилось какое-то сознание своего превосходства, и он сразу съежился. Совершенно напрасно. В Жилкине не было демагогического чванства, которым был полон Аладьин. Быть может, Ивлева обманул высокий рост Жилкина. У сенбернаров бывает очень величественный вид, хотя на самом деле они предобродушные.
Как и все его товарищи, Ивлев из всей нашей семьи выделил Аркадия. В том, как они прислушивались к его словам и к его музыке, было подкупающее признание его умственного, культурного и морального старшинства. Аркадию его дружба с новой крестьянской интеллигенцией давала, пожалуй, больше, чем его встречи в моей петербургской квартире с видными писателями и политиками. Кооператоры развивались и зрели на его глазах, при его помощи. Это всегда сближает.
На Ивлева очень сильное впечатление произвела поездка в Чехию, где он провел полгода. Крестьянам ездить за границу не приходилось. Если попадали, то разве во время войны. Это было барское, дорогое развлечение. Ивлев попал в Чехию через общество «Зерно». Насколько я помню, его организовал Шарапов, правый земец, который много писал о поднятии производительности крестьянского хозяйства. Он считал, что необходимо знакомить крестьян с тем, как ведется за границей небольшое крестьянское хозяйство. «Зерно» стало устраивать групповые поездки деревенской молодежи в славянские земли, главным образом в Чехию. Тут был и оттенок славянофильства, стремление сблизить наших крестьян с западными славянами. Перед экскурсантами открывался новый мир.
Ивлев вернулся потрясенный тем, что видел за границей. Он оценил благосостояние чешских крестьян, налаженность их жизни, их умение вести хозяйство. Но больше всего его поразил престиж, которым Россия пользовалась в чужих государствах, и крепкое национальное чувство чехов. То и другое было для него новинкой, открытием. Этот новгородский крестьянин уже был затронут влиянием интернационального социализма. Чехи пробудили в нем исторические воспоминания, горделивую любовь к русскому прошлому. Он стал устраивать для деревенских школьниц и школьников исторические экскурсии в Новгород, вещь в наших краях неслыханная. Даже мы, при всей нашей книжности, забравшись в уютную беззаботность Вергежи, ленились разъезжать по нашему богатому древнему краю и знакомить нашу молодежь с местной стариной.
После одной из своих школьных экскурсий Ивлев, все за тем же длинным столом в вергежской столовой, с увлечением рассказывал нам о Новгородском кремле, о красотах тысячелетнего Софийского собора, о фресках Нередицы.
– Я сказал экскурсантам: все это наше, русское, все это создал русский народ, наши предки. Мы обязаны гордиться ими, их наследием, не забывать прошлого, беречь его.
Простые истины, но большинство интеллигенции их забыло, от них отвернулось. А вот этот деревенский полуинтеллигент, который в университете не учился, лекций Ключевского не слушал, казалось, был поглощен практической кооперативной работой, сохранил настолько политической чуткости, что чешский национализм сразу пробудил в нем ответный, русский отклик. Таких национальных эмоций в России никто в нем не затрагивал. Да и кто мог бы это тогда в России сделать?
На тех верхах петербургской интеллигенции, которые я знала, мне редко приходилось слышать горделивые речи о прошлом России. К русской истории было принято относиться сурово, пренебрежительно, насмешливо.
Как-то раз собрались у нас гости. Был и Ф. И. Родичев. Не помню, по какому поводу, он разразился речью о том, что у России вовсе не было истории. За тысячелетнее свое существование Россия не выработала личностей, самодержавие не давало им возможности развиваться, а без личностей не может быть и истории.
– Взгляните на земли бывшей Новгородской республики. Посмотрите на берега Волхова. Тысяча лет, если не больше, владеем мы ими. Это места старейших русских расселений, а живут как жили во времена Гостомысла. Все застыло. Лучше не говорить про русскую историю. Ее просто нет.
С бедным В. В. Розановым, который, пощипывая рыжую бородку, стоял тут же, чуть не сделался удар. Но он не мог ни перекричать, ни переспорить Родичева. И другие гости поддерживали эту чаадаевскую точку зрения на прошлое России. А вот у Ивлева, исконного новгородского крестьянина с этих берегов Волхова, воображение рванулось к прошлому, и это придало ему силы еще более рьяно работать на пользу родного Новгородского края.
Нарастание кооперативной энергии я наблюдала не только в ее местных мелких разветвлениях. Одним из главных вдохновителей кооперации стал мой старый друг князь Д. И. Шаховской. Он был в самом сердце движения. По-видимому, что-то в кооперации отвечало русскому характеру. Как только, благодаря Манифесту 17 октября и Государственной думе, открылись новые возможности для общественной самодеятельности, кооперация стала стремительно разрастаться по всей России. Одним из ее пророков был Шаховской. Как член Первой Думы, подписавший Выборгское воззвание, он был устранен от всякой политической и земской работы. Удар был для него тяжелый, удручающий. Шаховской совсем сник. По-прежнему направлял он многое в партии, но ему этого было мало.
Шаховской был человек перебойных настроений: то парил высоко, то крылья у него опускались. Друзья, смеясь, говорили, что он живой политический барометр. Он никогда не ныл, но бывали полосы, когда он сжимался, редко приезжал из Москвы, куда он переселился из Ярославля, не привозил нам новых планов, не так нас тормошил, не требовал от нас все большего напряжения. Затихал. В Москве целые дни проводил в Румянцевском музее, в Петербурге в Публичной библиотеке. Все подбирал материалы для книги о своем предке, историке князе Щербатове, который был в оппозиции к Екатерине II, как Дмитрий Иванович был в оппозиции к Николаю II. Материалы эти он при мне собирал 10 лет, но книги тогда так и не написал. Щербатов служил ему отдушиной в полосы общественного затишья. Как только открывалась возможность живой работы среди живых людей, Шаховской опять отрывался от прошлого ради настоящего и будущего.
Так ухватился он за кооперацию. Верное общественное чутье подсказало ему, что через кооперацию может он собирать, сближать следующие круги людей, более мелких, но и более многочисленных, приучать их к совместной работе, закреплять в них те навыки, на которых должно держаться человеческое общежитие. Кадетская партия, по мере сил своих, все это делала в области политики, но политические интересы захватывают небольшой круг. Кооперация втягивает миллионы. Она проще, доступнее, понятнее массам, она связана с ежедневными нуждами, доступна пониманию каждой бабы. Для книжников это делает кооперацию скучной, для рядового человека более жизненной.
Когда Шаховской стремительной, легкой походкой влетел в мою гостиную и с шутливой торжественностью, подняв руку, в первый раз бросил, точно произносил заклинание, магическое слово:
– Ко-о-операция…
Я засмеялась. Смеялся и он заливчатым, заразительным смехом, который возвращался к нему, когда он сам возвращался от библиотеки к жизни. Я всегда этой перемене радовалась. Значит, стряхнул с себя наш милый Дмитрий Иванович тоску. Ну и слава богу. Опять что-нибудь хорошее придумает.
На этот раз его выдумка касалась не тех адвокатов, профессоров, земцев, для которых центром политических интересов и волнений был сначала Союз освобождения, потом стала Государственная дума. Захваченные политической игрой, которая шла в Таврическом дворце, они не видели в кооперации широких возможностей, которые провозглашал Шаховской. А он мечтал втянуть кадетов в кооперацию, связать их наконец с толщей населения. План был соблазнительный. Одним из важных недостатков партии было, что она не умела пускать корни вглубь. Шаховской всеми силами старался вывести ее на более широкий путь, но сделать этого не успел.
Граф Шатобриан говорил про себя, что он от рождения демократ, по привычкам и вкусам аристократ. Про Шаховского можно было, наоборот, сказать, что, аристократ по рождению, он по духовному складу своему был демократ. В каждом обществе он чувствовал себя равным среди равных и передавал это чувство другим. Его утомляла наша умственная исключительность, ему хотелось вывести собранную им политическую дружину на демократический простор, заставить нас подумать подробнее о жизни маленьких людей, втянуть их в нашу деятельность. Кооперация, как ему казалось, давала для этого много возможностей.
На этот раз его проповедь среди нас не имела успеха. У него выработалась своя техника пропаганды. Он носил в кармане толстую пачку открыток и рассылал по всей России своим многочисленным друзьям короткие, повелительные изречения кооперативной мудрости. Не помогло и это. Мы только острили над новым источником его общественного пафоса, а он добродушно отшучивался. Хотя мог бы и рассердиться на наше неизлечимое пристрастие к отвлеченным теориям, к политической алгебре, когда России еще была нужна немудрая арифметика.
Ну а кооператоры Шаховского сразу оценили. В Москве, где был их центр, он пользовался исключительным авторитетом, стал их идеологом, их гордостью и украшением. Там, в центре, в этих быстро растущих организациях, которые сразу заворочали миллионами, к Шаховскому относились с такой же дружеской преданностью, с таким же вниманием и уважением, с каким соседние с Вергежей кооператоры относились к моему брату. Тут тоже сказалась власть правдивого сердца, прелесть которого эти практики, эти общественные лавочники чувствовали даже при самых будничных разговорах.
Популярность таких деятелей вырастала не только из их личной привлекательности, но и из их культурности. Это слово еще не было тогда в такой моде. Не помню, чтобы я его слышала от кооператоров. Но у этих новых деятелей, вышедших из глухих углов, была потребность в преемственности, в связи с тем, что веками создавал русский народ, что нашло свое воплощение в лучших русских людях. Духовная тонкость, простота, общительность, глубокая честность и правдивость, неподкупная преданность идеям, готовность продолжать заветы целого ряда поколений служилых людей, «добрых страдальцев за землю Русскую», как величали Владимира Мономаха, – все это воплощалось в несходных, но от одного корня поднявшихся людях, в бывшем террористе Аркадии Тыркове и в либеральном земце князе Дмитрии Шаховском. В кооперативную среду, неотесанную, грубоватую, очень земную, они вносили мягкий свет старой русской культуры. Политическая свобода, первые зачатки которой были заложены с учреждением Государственной думы, придавала новую силу, открывала перед русским народом новые возможности. Порожденная войной 1914–1917 годов революция эту свободу разметала, творческий рост Российской державы остановила. Только на время. Жизнь сильнее смерти.