Старая кобыла старика Вяхяторппа все лето была в Тампере у белых. Много разных поездок пришлось ей сделать, случалось возить и трупы, когда красных сваливали в ямы и закидывали песком и щебнем. Прошло много недель, пока лахтари вернули лошадь. Соседский Вихтори признал ее, старенькую гнедую клячу, среди других батрацких лошадей и привел к Вяхяторппу.

Кобыла сильно отощала, бока у нее отвисли. Здорово ей, видать, там досталось. Телега была вся перепачкана кровью, вожжи и упряжь тоже. А сани так и пропали. Вихтори бросил упряжь в пустой сарай старика Вяхяторппа, потому что мужчин в доме не было. Телегу он поставил возле конюшни, прямо под открытым небом — пусть ее промоет дождями и продует ветрами. Заглянув в дом, Вихтори сказал Марте, что кобыла побудет у него, временно. Понадобится — приходите. Если Марта не возражает, он присмотрит за ней, пока не вернутся домой ребята...

Пока не вернутся домой ребята...

Но прошло еще много недель, которые складывались в месяцы, прежде чем хмурым, осенним днем Мартти пришел домой. Марта от радости всплеснула руками, бросилась на шею, не сумев сдержать слез. Но вскоре радость будто ополовинилась: ушло двое — вернулся один.

Мартти уже слышал о том, как белые использовали их лошадь. «Возила, родимая, в последний путь таких же, как Ману», — подумал Мартти, потрепав лошадь по тощей шее. «Не думала, поди, старая, что такая тебе работенка на веку выпадет. Да-а...». Окровавленные вожжи и упряжь Мартти сразу же сжег. Ему не хотелось их даже в руки брать. Он долго осматривал чью-то чужую телегу, доставшуюся им взамен саней. «Мыть и скоблить ее придется основательно, да кровь с дерева разве смоешь. Всосалась, как смола». Но ничего, зато так же крепко впиталась в нас ненависть, которая еще отплачется однажды белым кровавыми слезами. С такими мыслями Мартти ходил по торппе, осматривая свое хозяйство, пришедшее в упадок без крепких мужских рук.

В тот вечер., когда Мартти вернулся, Пентти взглянул на него испуганно и вдруг спросил:

— А где дядя Ману? Почему Ману не пришел?

Малыш спросил это так, словно он ждал именно Ману.

Мартти взял сына на руки и долго молча прижимал к груди. Он не мог бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем он с трудом выдохнул:

— Дядя Ману больше не придет...

Мальчуган безутешно заплакал, да и у Мартти слезы были близко: вот-вот навернутся, непрошеные, на глаза. Только теперь он понял, какое счастье откупил ему своей жизнью Ману, младший брат. Он вернулся к семье, которая погибла бы без его поддержки, без его твердой руки. В избе уже давно стемнело, а Мартти все ходил и ходил по комнате, держа на руках сына и тихо напевая любимую песню Ману:

Много, несказанно много мыслей и чувств бушевало в этот момент в душе Мартти. Песня не получалась.

Голос то и дело срывался, а к горлу подкатывало что-то горькое...

Много людей ушло в тот, другой и, как говорится, лучший мир. Много мужиков не вернулось и в их деревню. Да и у них дома не было больше ни отца, ни ласковой матери. Поэтому Мартти было так невыносимо тяжело... Даже дети понимали: притихли, как мыши, позабыв на время свои шумные игры.

Радовало только одно: кое-что завоевано в борьбе, и значит, жертвы были не совсем напрасными.

В усадьбу Мартти не заходил и не собирался. Ни к пехтору, ни к хозяевам он не пойдет. Это твердо решено. Батраки сходом решили, что в имение больше ни ногой.

Не так-то просто согнать теперь торппаря с земли, политой батрацким потом, возделанной руками многих крестьянских поколений, с земли, на которой поставлен — плохой ли, хороший — но свой дом. Нет, торппари Финляндии не станут больше рабами. Прошли те времена, и за это дорогой ценой — ценой тысяч жизней — заплачен сполна откуп.

Так было решено меж самими торппарями, а в Хельсинки тем временем собрался комитет, специально созданный для решения вопроса о торппах. Пусть себе обсуждают! Система торппарства рухнула, и ничем ее уже не поднять. Каждый батрак жил теперь на своей земле, и знал наперед, что ими многое завоевано, и что сыновьям будет легче жить.

Маленькому Пентти не придется уже уходить в усадьбу на отработки. Ради этого пожертвовали своей жизнью дядя Ману и дедушка. Об этом Мартти размышлял частенько по вечерам, сидя на ступеньках крыльца и наблюдая, как Пентти возится во дворе со своей деревянной лошадкой.

Постепенно кое-кто из деревенских мужиков стал заглядывать в Вяхяторппу. Сам собой заходил разговор о будущем, и Пентти, навострив уши, слушал в стороне, хотя очень многого не. понимал. Однажды зимним вечером в Вяхяторппе случилось даже небольшое собрание. Людей было немного, но разговор пошел большой — о прошлых уроках, о новых задачах... Вяхяторппа стояла чуть на отшибе, сходка не бросалась никому в глаза и собраться решено было именно там.

Недаром же парни из Вяхяторппа всегда были бельмом на глазу у господ. «Вяхяторппа — назло хозяевам!» — как вызов, решили мужики. Начало новой борьбе было положено.

Сперва собравшиеся сидели просто так, греясь у плиты и разговаривая о том о сем. Пламя согревало избу и освещало лица мужчин. Потом Мартти зажег лампу, и все подсели потеснее к столу. Все было так же, как и раньше, при старике Вяхяторппа. Только теперь главенствовал его старший сын Мартти, говоривший тихо, но веско:

— Борьба продолжается, но она получает новые формы. Это мы увидим уже на ближайших муниципальных выборах. Драться за места будем крепко. Все как один придем голосовать, хотя нас всех и не пустят. Этим будет положено начало борьбе за всеобщее избирательное право. Ну, а что касается отработок, то тут все ясно: больше не идем. Совет народных уполномоченных издал закон о торппах. Пусть-ка они попытаются отменить его...

Мужики слушали серьезно. Иные кивали головами: дескать, правильно говоришь. И мы такого же мнения. Думали все одинаково, но Мартти умел говорить лучше других. И раз у него хватает на это смелости, то и другим трусить не гоже. У них тоже должно быть в груди сердце мужчины, а не зайца. Глядя на Мартти, многие удивлялись про себя: крепкий он человек, этот Вяхяторппа, вон как круто с ним жизнь обошлась, а он не согнулся. О будущем говорит! Все они такие, Вяхяторппа, один другому под стать.

В природе тоже так бывает: как год за годом заладят заморозки, так и прощай лучшие всходы, прощай зеленя. Но не вечно же быть заморозкам, придет на смену и тепло, и вёдро. Таков непреложный закон жизни. Тепло и солнце щедро сквитают земледельцу все, что побили злые морозы, и сторицей воздают они ему за каждое семечко, которое он после заморозков осмелится бросить в землю грубой мужицкой рукой, не утратив веры в лучшие, погожие дни.

С такой надеждой вышли в поле вчерашние батраки, а сегодня — хозяева своей земли. Скудной была эта земля и неширока полоса, но зато своя. Веселее стало на душе. С легким сердцем взялся пахарь за плуг и, волнуясь, любовно провел первую борозду на своей земле.

Так сделал и Мартти Вяхяторппа. В деревне он бывал мало, только по самым неотложным делам. Мартти всецело отдавался работе, истосковавшись душой по нелегкому крестьянскому труду.

В избе он старался подолгу не оставаться. Пусто было там как-то и тоскливо. На улице дышалось легче, хотя работать стало труднее: не было больше ни отца, ни Ману. Теперь он один должен прокормить семью. У ленсмана Мартти числился в черных списках, но это не пугало его. Какие бы времена в Суоми ни настали, долг живых — продолжить борьбу, поднять красное знамя, выбитое у них из рук.

Самым большим чудом Мартти казалось то, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Горе не сломило людей, оно только согнуло их. Рабочее движение стало вскоре оправляться от поражения, и порой Мартти казалось, что погибшие в борьбе словно воскресли к жизни и встали в строй. И уже скоро, под знаком новой борьбы, в Финляндии проводились массовые рабочие маевки.

— Поражение придавило нас к земле, во оно не сломило нашу волю, — частенько говорил теперь Мартти землякам.

Иногда у него спрашивали про Ману. Говорилось о нем немного, но с теплотой. Гляди-ка ты, каким оказался самый младший Вяхяторппа, удивлялись мужики. Вот где она сказалась, настоящая-то братская любовь... И при этих словах какой-нибудь повидавший виды бородач смахивал с ресниц набежавшую слезу.

Однажды у Мартти зашел об этом разговор с Вихтори. Тот спросил, дескать, правда ли все это или только бабы в, деревне языками треплют.

— Да-a, так оно и было, — вздохнул Мартти. — Не моя вина, что так вышло. Я и глазом моргнуть не успел, как он сорвался с места... Жалко... — Мартти вздохнул еще раз и отвернулся.

Вихтори долго молчал, а потом добавил:

— Я его любил. Мы ведь с ним столько лет вместе на отработки ездили... Он еще всегда пел про маяк Ханкониеми...

На мотив этой песни были теперь написаны новые слова: «Как цветы под землей, спят герои в земле сырой...»

— Это будто про Ману написано, в память о нем, — промолвил Вихтори. Он помолчал немного, подумал-подумал, но так и не сказал, что давно мечтал назвать Ману своим зятем.

Жаворонки и ласточки принесли с собой в Финляндию лето. На березах снова набухали почки и закручивался клейкий, молодой лист. Белоствольные и стройные, как девушки в пору цветения, они вносили особую прелесть в ласковую прохладу северных летних ночей. Гибкие ветви плакучей березы склонялись над озером к самой воде, тянулись к земле, словно хотели впитали в себя ее живительные соки, почувствовать биение пульса земли, подслушать, замирая, как растет трава...

В Суоми снова было лето, но еще не то долгожданное, за которое так отчаянно боролись. Зато ожидание грядущих, счастливых времен свято жило в сердцах и умах людей, как праздник.

Герои спали в земле, а она щедро поднимала и тянула к солнцу новые, пахучие травы. Они всходили там, где вечным, но чутким сном спали герои. И новая поросль была как символ жизни, продолжавшейся наперекор всему. Пентти Вяхяторппа объедет когда-нибудь на велосипеде те места, где так хотелось, но не пришлось побывать Ману, где его ждала, да так и не дождалась Илона.

Люди живы надеждой, и их лучшие думы всегда, уносятся в будущее. Придет еще та весна, за которую сполна заплатил финский рабочий класс. Может, она еще и не близко, но она придет. Ее глашатаи пронеслись уже над страной, а голосистые жаворонки уже пропели в Суоми свою революционную песнь.