Миркку уже несколько раз перевязывала ногу Яли, промывая рану водой. Бинты присыхали к ране и вызывали при ходьбе режущую боль. Миркку умела снимать окровавленный бинт так осторожно, что было почти не больно. Мягкими, теплыми пальцами она обрабатывала рану, поднимая иногда глаза на Яли и спрашивая: «Больно?» И тогда в ее глазах появлялось живое участие.

Однажды, когда они были опять вдвоем и Миркку делала Яли перевязку, она тихо спросила:

— Яли, ты помнишь тот вечер? Тогда в школе.

Яли посмотрел на темные волосы девушки, туго заплетенные в косу и повязанные черной широкой лентой. Миркку склонилась к его ноге, и ему были хорошо видны ее волосы и плечи.

— Миркку, милая, не будем вспоминать об этом... — ответил Яли, вздохнув.

Девушка подняла голову:

— Я никогда не забуду того вечера.

— Конечно, я тоже. Такое не забывается.

— А ты можешь запомнить меня надолго-надолго? Только скажи честно.

Яли не ответил.

Миркку стояла на коленях возле тазика с водой. В тазике были грязные бинты и клочья ваты. Девушка смотрела на Яли с глубокой тоской.

— Не горюй, — проговорил Яли, — ты еще молодая и у тебя все впереди.

— Конечно, но того я все равно не забуду, никогда. — И, понизив голос, Миркку добавила: — И не хочу.

Яли в душе раскаивался, что однажды чуть не разбил жизнь Миркку, а ведь она ему как младшая сестренка. Он должен помогать ей и оберегать от опасностей.

Миркку выпрямилась. Синий свитер плотно обтягивал ее фигуру. Даже сейчас Яли не мог не подумать о том, какая Миркку стройная и гибкая. Во всем ее облике была особая девичья прелесть и женственность, всегда будоражившая чувства Яли.

Опираясь на костыль, Яли стал подниматься.

— Помочь тебе? — спросила Миркку.

— Да нет, я сам.

Прихрамывая, он ковылял рядом с Миркку. Они спустились к реке. Миркку перебрала бинты и стала стирать то, что еще годилось для перевязки.

Покрасневшими от холодной воды руками Миркку развешивала бинты и марлю на кустах. Потом подошла к Яли и серьезно произнесла:

— И все-таки я люблю тебя.

Яли смотрел в глаза Миркку. В них сквозили глубокая тоска, какая-то бабья жалость и жаркая страсть, которую девушка даже не пыталась сейчас скрывать. Миркку было трудно сдерживать нахлынувшие чувства, и она отвернулась и побежала прочь, чтобы никто, даже Яли, не видел ее слез...

Поля вокруг голые, черные. Оттаяв и согревшись, земля ждала своих пахарей и сеятелей, но они сидели теперь за колючей проволокой.

Днем в лагере появлялись хозяева, разыскивавшие своих лошадей, которых красные при отступлении забирали у них для обозов. Многие приглядывались заодно и к своим батракам, пытаясь увести их с собой из лагеря. Впереди большие весенние работы. Обозленные хозяйчики высматривали среди пленных руководителей Красной гвардии и торопились выдать их шюцкоровцам, называя подстрекателями и грабителями чужого добра.

Один хозяин признал своей телегу, на которой лежал Юкка. Пришлось укладываться на землю. Ночь выдалась такая холодная, что было не до сна. Юкку знобило, зуб на зуб не попадал. Его отвели к костру и уложили на еловые ветки. Многие из пленных время от времени принимались ходить, чтобы немного согреться.

Ману вдруг проснулся от брани. Это ругался Яли — кто-то сжег его костыль. Действительно, от костыля остался только обгорелый огрызок. Кто-то, видимо, поправлял костылем дрова в костре да так и забыл...

Утром для Яли отыскали подходящую палку и примотали к ней веревкой остаток костыля. С этим самодельным костылем Яли проходил до самой пасхи, когда нога поправилась уже настолько, что костыль стал ему не нужен.

Но пятка у Яли была повреждена, и он остался хромым на всю жизнь.

В один из дней мужчин стали разбивать на группы для отправки в тюрьму Хеннала. Их перегоняли туда партиями в тридцать-сорок человек. Многие пленные были уже переправлены в Хеннала, теперь была очередь за красногвардейцами из Турку.

— Женщины, в сторону! Ну, живо!

Им разрешили проводить пленных только до ворот лагеря.

Миркку удалось прорваться к Яли. Прощаясь, они ничего не говорили, только смотрели друг другу в глаза. Девушка крепко сжимала руку Яли и вдруг бросилась ему на шею.

Вереница мужчин потянулась за ворота лагеря. Миркку хотела пойти вместе с Яли, но дюжий конвойный схватил ее за шиворот и грубо отпихнул в сторону:

— Эй, девка! А ну прочь!

Миркку осталась стоять одна, провожая взглядом, цепочку пленных, растянувшуюся по дороге за колючей проволокой.

Яли ковылял с палочкой, стараясь поспевать за остальными, но все равно он отстал. Против ожидания конвойный не подтолкнул и не ударил его, а только остановился в нескольких шагах и стал ждать. Тогда Яли попытался бежать, догоняя колонну. Миркку знала, что ему очень больно. Но он все равно бежал... Неуклюже, подпрыгивающей походкой. Миркку уже не различала его лицо, но знала, что у Яли сейчас до боли закушены губы. Потом еще ей было видно, как Юкка Ялонен остановился и подождал Яли. Дальше они пошли вместе, в хвосте колонны, поддерживая друг друга.

Миркку уже не сдерживала слез. Она чувствовала, что для многих этот путь был последним. Например, для Юкки. А может быть, и для Яли тоже. На душе было как-то легче, пока они были вместе. Теперь Миркку осталась одна. Других женщин из Турку в лагере не было. Алма-София осталась в Тампере, и Миркку о ней больше ничего не слышала.

Две пожилые женщины подошли к Миркку и тихо присели рядом. Они ни о чем не спрашивали и ничего не говорили, а просто хотели побыть вместе и хоть этим помочь чужой беде.

Миркку плакала беззвучно, не всхлипывая и не голося, и только по вздрагивающим плечам было видно, что она горько рыдает, уткнувшись лицом в сведенные локти.

— Бедненькая, — произнесла одна из женщин с глубоким вздохом.