После выселения Аукусти долго вынашивал план мести. Оп представлял себе, как однажды придет к хозяевам Лаукко. «Ну, кровопийцы, — скажет он, — а помните ли вы, как зимой выгоняли людей на мороз, оставляли стариков да детей без крова? Пришла пора рассчитаться!»

Но когда он начинал говорить отцу, что придет еще время и те, кто угнетает народ, будут держать ответ за все, старик только качал головой, и в глазах его появлялось испуганное выражение.

— Ты это выбрось из головы, — говорил он предостерегающе. — А то несдобровать тебе...

— Ну и плевать... Когда-нибудь им тоже несдобровать.

О своей земле, о своей торппе Аукусти уже не думал. Теперь он человек рабочий, он и в городе не пропадет. Здесь жить даже интереснее: все-таки на людях. Но в душе его затаилась обида: с ним поступили несправедливо. Как это можно так жестоко обращаться с честными тружениками и вообще так относиться к людям?

А отца все тянуло к земле, он еще мечтал обзавестись своей» торппой. Теперь-то дело у них пошло бы, теперь они быстро построили бы торппу. Было бы только где. Была бы земля. Своя земля. Хоть бы клочок землицы под окном — под огород. Разве это жизнь — вечно ютиться в чужом углу, за который тоже дерут втридорога?

Отец следил за тем, что газеты писали о торппарях, но требований, которые выдвигались теперь, он не одобрял.

— Ничего такого не надо, что взято силой... Не надо никакого насилия, — говорил он. — Это приведет лишь к новым раздорам. Землю надо выкупить. Пусть ее будет поменьше, но зато она будет добыта своим трудом, своим потом. Дайте мне клочок земли, но только чтобы в собственность, в вечную собственность, чтоб это была действительно моя земля, на которой я бы мог жить, и с которой никто не имел бы права согнать меня...

— Ну да, дождешься ты этого, — оборвал Аукусти отца.

Эстери тоже хотелось обратно в деревню. Будь у них небольшой участок земли, с какой радостью она копалась бы на нем. Много им и не нужно, только чтобы обзавестись хозяйством. А здесь и повернуться негде. Подумать только, поросенка и того приходится держать на привязи. Аукусти сколотил для пего клетушку под навесом. Ничего не поделаешь: выпустишь во двор и привязываешь, чтобы не лез куда не надо. Господи, поросенок — на привязи! Смех просто...

Здесь, в городе, для Эстери нет работы по душе. На фабрику или на завод не хочется идти, в прислуги, где тобой будут командовать, — тоже. Нет, работы Эстери не боится, она с самого детства в труде. Вот была б своя земля, она бы посадила огород, ягоды и даже кур развела бы. Потом купила бы теленка.

Эстери часто вспоминала родную Весилахти, ее окрестности, луга и покосы, обнесенные почерневшей от дождя косой городьбой. И тогда на душе становилось невыразимо грустно и тяжело. Если бы она могла вернуться в родную деревню, в свою избушку! Нет, здесь она никогда не привыкнет.

Правда, маленький огородик она все-таки засадила картофелем. Всего несколько грядок. Да и то землю почти всю натаскать пришлось снизу: на всем дворе — куда ни ткнешь — под лопатой звенит камень. Эстери они доставляли радость, эти маленькие грядки под двумя развесистыми корявыми соснами. Проходя мимо Эстери, трудившейся на своем огородике, Айни часто останавливалась поболтать и смотрела, как старательно Эстери пропалывает и разрыхляет картофельные грядки.

Летним вечером, придя с работы, Аукусти любит отдохнуть во дворе. Поросенок возится у его ног, стараясь отодрать кусок дерна от скалы. Пыжится, хрюкает, потом вдруг, прервав свое занятие, уставится маленькими глазенками на Аукусти. Аукусти хватает его за передние ноги и высоко поднимает в воздух. Поросенок брыкается, истошно визжит, а Сиркку прыгает вокруг отца и просит: «Папа, еще, ну еще разик!» Ей очень нравится эта забава.

Иногда Аукусти ложится на траву и, подложив руку под голову, глядит на облака. И весь мир тогда кажется далеким-далеким. Где-то там, за лесами и озерами, за многими дорогами и селениями, находится волость Весилахти и имение Лаукко с его землями и угодьями. Где-то там и хутор Вяхяторппа, где живет брат отца со своими сыновьями.

Аукусти много, слышал о хозяине Вяхяторппы. Говорят, это крепкий и настойчивый мужик. На своего брата, отца Аукусти, он совсем не похож.

К Иванову дню становится совсем тепло. В этом году лето выдалось особенно светлое, полное аромата и очарования.

Аукусти украсил двор ветками березы, так принято встречать Иванов день. Березки были и во всех других домах.

Наступил канун Иванова дня. Яли и Аукусти сидели на дворе, покуривая в ожидании ужина. Вечер они сегодня решили провести вместе. Поужинают, а потом пойдут на вершину горы, чтобы оттуда полюбоваться праздничными кострами.

Стол вынесли во двор, и скатерть парадно белела среди молодой зелени березок.

— Видишь ли, у бедняка хватает терпения сварить, а вот остудить ему уже некогда, — сказал Аукусти, заглядывая в миску.

Вдруг с дороги послышалось какое-то тарахтенье; казалось, вверх по каменистой дороге едет автомобиль. Яли и Аукусти вышли посмотреть, что там такое. Действительно, к ним на гору, объезжая камни и пни, поднимался грузовик.

— Кто же это катит с таким шиком? — удивился Аукусти.

Машина остановилась у дома. Из нее вылез Энокки. Судя по походке, он был навеселе.

— Привет! — выпалил Энокки и сразу же обратился к брату: — Дай-ка двадцать марок!

— Зачем?

— Заплатить за машину.

— Уж больно ты барином стал — на машинах разъезжаешь, — усмехнулся Аукусти и посмотрел на шофера.

— Только за горючее. Много ушло бензина, — крикнул ему шофер.

— Какие тебе деньги? — Эстери расставляла на столе посуду и, услышав, о чем идет речь, вмешалась в разговор.

— A-а, Эстери... — пролепетал Энокки, протягивая ей руку. — Ты не сердись... — И, повернувшись к брату, потребовал:

— Ну, гони две десятки... Человек ждет.

— Мы его не держим. Пусть уезжает.

— Понимаешь, этот парень — шофер из «Валио», и машина тоже... А Маркканен — мужик строгий, — заныл Энокки.

— У меня нет лишних денег, — отрезал Аукусти.

Энокки непонимающе уставился на брата.

— Вот как... — В его глазах вспыхнули злые огоньки, и он шагнул к столу. Прежде чем его успели остановить, он вцепился обеими руками в край скатерти и с силой рванул ее. Все, что было на столе, весь праздничный ужин — и хлеб, и масло, и чашки, и сахар, — все полетело на землю.

— Вот вам...

Аукусти кинулся на брата, подмял его под себя. Он рассердился не на шутку:

— Ах ты... сволочь!

Яли и Эстери бросились разнимать братьев.

Энокки весь обмяк. Сидя на земле и прислонившись к углу дома, он бессмысленно таращил глаза, потом бессильно уронил голову и махнул рукой: дескать, уходите... уходите все.

Шофер, следивший за развитием событий, решил, видимо, что ему лучше всего уехать. И машина понеслась вниз к шоссе.

Энокки так и остался сидеть на земле. Кепка валялась у его ног. Яли поднял ее и положил на перила крыльца.

Яли и Айни ушли на свою половину, оставив братьев Карпакко выяснять отношения.

Но дома не сиделось — вечер был такой красивый. Уложив сына, они тихо прикрыли дверь и поднялись на гору полюбоваться белой ночью.

Во многих местах виднелись белые столбы дыма. Это горели праздничные костры в честь Иванова дня: целый день вереницы лодок тянулись к островам Руйссало и большому Хирвисаари, что виднеется вон там, вдали.

Отсюда, с горы, вся городская окраина как на ладони.

Лачуги тянутся до самой Корппола-горы, там они карабкаются вверх по скалам, заросшим можжевельником. Там, на склоне, стоит домик, в котором Яли родился и вырос, в котором и сейчас живут его родители. Только макушка горы осталась незастроенной.

Яли всегда притягивал вид, открывавшийся с этой горы. В детстве он залезал на сосны и подолгу смотрел на город, на реку Ауру, катившую откуда-то издалека свои воды.

Перед ним лежит весь город, старый Турку. Когда-то его завоевали шведы. В знак своего могущества они воздвигали церкви и крепости и отсюда распространяли свою власть дальше, в глубь страны. Очевидцем скольких кровавых событий довелось быть Турку!

В детстве Торппала-гора представлялась Яли седым великаном. Великан прилег отдохнуть. В каменной груди своей он хранит немало печальных воспоминаний — ведь много веков он следит отсюда за жизнью города. Сколько бурь он повидал, сколько гроз!

На вершине скалы есть углубление, и в нем образовалось небольшое озерко. Оно — словно око каменного великана. Этим глазом он уставился в небо, глядит на плывущие облака, видит, как птицы улетают стаями на юг. И грустно становится тогда молчаливому великану, и просит он сосны спеть ему песню. Шумят на ветру сосны, поют. Когда наступает весна и журавли летят на север, сосны поют что-то радостное. Осенью они, вздыхая, рассказывают ему какую-нибудь печальную легенду. Им тоже невесело — студеный ветер треплет их ветви, и журавли клином улетают на юг, в дальние страны...

...Долго они в тот вечер сидели на вершине горы, на мшистом камне. Вдруг Айни замолчала, прислушиваясь:

— Подожди...

Ей почудился детский плач.

— Пойдем. Кажется, наш проснулся.

Они начали торопливо спускаться к дому. Войдя во двор, они увидели сына. Малыш сидел на пороге в одной рубашонке и хныкал.

— Ой, боже ты мой...

Айни взяла сына и стала укачивать!

— Оставили маленького одного... золотого нашего... Мальчик вздохнул, затих, прижался головкой к мягкому плечу матери и снова заснул.

Когда Айни и Яли вошли в дом, на половине Карпакко была полная тишина.

На другое утро беседа у братьев не клеилась. Они вроде уже и помирились, но Аукусти никак не мог начать разговор.

Эстери позвала их пить кофе, и за столом Аукусти заговорил:

— Ну, Энокки, представь себе, что было бы, если бы я у вас так набезобразничал. Какой тар-тарарам устроила бы твоя Рэта. Да она бы глаза нам обоим выцарапала. И еще облаяла бы: все, мол, вы, Карпакко, такие. Вот ты вчера перебил у нас всю посуду, а Эссу нашла чашку и для тебя, замяла у Айни — пей, мол, — Аукусти подвинул чашку поближе к брату. — Эссу, видишь ли, понимает, что ты это сделал без злого умысла...

— С самым добрым, наверно, — вставила Эстери. Она все еще сердилась на Энокки, но, когда смотрела на него, взлохмаченного, такого жалкого, ей хотелось смеяться.

Энокки исподлобья взглянул на Эстери.

Бедный Энокки очень боялся своей Рэты. Вчера, по случаю праздника, он хотел немного гульнуть, но опять все кончилось печально. Такой уж он невезучий.

Энокки не дотронулся до кофе, сливки уже всплыли наверх. Ему было стыдно, он никак не мог взяться за чашку. Да, что-то ему скажет Рэта, когда узнает обо всем.

Жена у Энокки маленькая, худая и ужасно злая. Однажды Аукусти пошутил, что Рэта оттого, верно, сохнет, что вечно бранится и хулит других. После этого Рэта, которая вообще не понимала шуток, просто возненавидела его. Тогда она только ответила ему — присматривай, мол, за своей бабой, а других нечего трогать.

Деверя Рэта недолюбливала еще и по той причине, что опасалась, как бы из-за него Энокки тоже не начал ходить в Рабочий дом. Она даже однажды прямо заявила Аукусти, что, если тот не перестанет агитировать Энокки, пусть пеняет на себя.

Это было прошлой осенью. Аукусти сидел у них и рассуждал, как, по его мнению, должен быть устроен мир. Аукусти считал себя социалистом, и у него имелись свои соображения относительно переустройства общества.

Рэта прислушивалась к разговору братьев, время от времени бросая косые взгляды на Аукусти. «И чего ему надо от Энокки, проклятому? Тоже агитатор нашелся. Пил бы себе кофе и не смущал старшего брата. Энокки не нужны забастовки, мы и без них обойдемся...»

Аукусти укорял Энокки: живешь, как крот в своей норе, копишь барахло на старость лет, а об остальном и думать не хочешь.

Тут Рэту и прорвало.

— Крот? Это Энокки-то крот? Нет, столько, сколько ты, и Энокки видит, может быть, даже больше, — вступилась она за мужа. — И чего ты над ним насмехаешься? За кого ты нас принимаешь? Нас за ручку водить не надо. И никому нет дела до того, как мы живем. Кто же о нас позаботится, если не мы сами.,.

Словом, Рэта за словом в карман не лезла. Так разошлась, что, казалось, ее ругани конца не будет.

Тогда Аукусти встал и сказал, что он может и уйти.

— Ступай, ступай к своей Эстери, а нас оставь в покое, — закричала Рэта.

С тех пор Аукусти не бывал у брата. Рэта торжествовала:

— Небось сразу убрался, как только я ему правду в глаза сказала, трепач этакий, — хвалилась она соседкам.

Как-то Энокки встретил Аукусти на улице и спросил, почему тот не заходит к ним.

А зачем ходить? Выслушивать брань твоей сварливой бабы?

И вот опять как некрасиво получилось! Ведь Энокки, собственно говоря, приехал к ним улаживать отношения. Он и машину взял, чтобы увезти Аукусти и Эстери к себе в гости. Так он объяснил. Но в пути шофер вдруг стал требовать с пего деньги: вспомнил, что когда-то возил Энокки, а тот не заплатил. Вот и получилась такая история.

Аукусти стало жаль брата: до чего слабовольный, всегда пляшет под чужую дудку.

— За вчерашнее я рассчитаюсь... Не беспокойся, — начал было Энокки, но Аукусти прервал его:

— Чего тут рассчитываться... — И жестом руки остановил Эстери, которая уже рот открыла, тоже собираясь что-то сказать по этому поводу.