Старик Вяхяторппа уже несколько раз выходил на двор послушать. Вечером откуда-то доносился далекий гул стрельбы и взрывов. Но к утру все стихло и отсветы пожаров на небе погасли.

Старик долго стоял на крыльце, но, кроме лая собак и пения петухов, ничего не было слышно. Небо было затянуто темными тучами. Старик был встревожен: неужели фронт дошел уже до этих мест?

Вяхяторппа сильно постарел с тех пор, как ездил в Хельсинки. Время нынче беспокойное, вечно заботы, вечно куда-то спешишь. Вот и сегодня он уже с ночи на ногах.

Старик вернулся в избу, положил шапку на полку над вешалкой и, не снимая шубы, сел на скамейку перед печью. Он думал о своих сыновьях — где они теперь и что с ними. Вот уже несколько недель от них нет никаких вестей.

Что-то уж очень долгим и трудным оказалось это освобождение торппарей. Дело дошло до оружия. Ну что же, посмотрим, что из этого получится.

Оказывается, и племянник Аукусти там. Мартти писал и привет от него передавал. Хорошо, что все вместе. Только Энокки в стороне.

Вскоре поднялась и хозяйка, затопила плиту. Свернув волосы в пучок на затылке, она сердито ворчит на мужа:

— И чего ты тут бормочешь с утра пораньше?

Старик и не собирался отвечать на ворчание жены, он спокойно посасывал свою трубку, смачно сплевывая в разгоревшийся огонь.

Вчера вечером под окном прошуршали лыжи. Старик сразу же вышел на улицу. Опираясь на палки, перед ним стоял усталый парень.

— Нельзя ли у вас напиться? — только и спросил он.

— Да ты заходи, заходи в дом-то.

Хозяин сразу смекнул, что парень послан красными. Старик предложил ему передохнуть немного, и парень охотно согласился. Устал, бедняга. Чуть было не уснул за столом, а жареная картошка так и осталась стоять на столе. Выпил только две чашки молока. Старик уложил гостя спать, а ночью разбудил и объяснил дорогу дальше.

Где-то он теперь, этот парень?

Старик то и дело выходил на улицу. По дороге проходил отряд за отрядом. Красные отступали. Дед все глаза проглядел, выискивая среди этих людей Мартти пли Ману, хотя был уверен, что они обязательно забегут домой, если случится идти мимо.

Потом несколько часов стояла тишина, и на дороге ни души. И вот в деревне появились белые. Их легко было узнать по высоким шапкам и красивым суконным курткам. И у всех на рукаве повязки.

Под вечер в доме Вяхяторппа обосновался штаб белых. Немного их было, всего несколько человек: офицер егерей, господин в гражданском, по виду пастор, и два мужика. И сразу в доме поднялась суетня: забегали связные.

«Господин офицер» был еще молод, но, видать, чванлив. Пастор называл его просто Бертелем, но тому это не очень нравилось.

С ними была женщина в сером костюме. Она сразу принялась за ужин. Еда у них была с собой, а хозяйку Вяхяторппа заставили чистить картошку.

Скоро ужин был готов, и господа уселись за стол. По не успели они взяться за ложки, как в сенях раздался топот, и в избу заглянул часовой.

— Господин офицер, разрешите обратиться?

— Что такое?

— Там на дворе пленный.

— Приведите сюда.

Бертель Энгстрем встал и начал поспешно застегивать мундир. Пастор тоже встал из-за стола, когда в избу втолкнули молодого красногвардейца. Хозяин Вяхяторппа вздрогнул. Он сразу узнал своего вчерашнего гостя.

Тойво остановился в дверях, изо рта у него текла струйка крови. Офицер вопросительно взглянул на конвоиров. Один из них сразу вытянулся и пояснил:

— Пытался бежать, господин лейтенант...

Бертель ненавидел рабочих парней, для него все они были бандитами и хулиганами. Он подошел к Тойво и со злостью ударил его по лицу. Рот залило кровью, но парень только сильнее стиснул зубы.

Егерь вернулся к столу и положил перед собой записную книжку. Потом спросил:

— Из какой части?

Тыльной стороной ладони Тойво вытер рот, размазав по щеке кровь.

— Ты слышал?

— Из Красной гвардии.

— Не умничай, — и офицер снова подошел к пленному.

— Так, значит, ты не хочешь говорить?

— Не хочу.

— Что, язык не поворачивается?

Тойво покачал головой.

Все внимание было приковано к красногвардейцу, и никто не заметил, с каким волнением хозяин дома следил за происходящим.

Офицер собирался снова ударить, но Тойво прикрыл лицо руками и сквозь зубы произнес:

— Это не поможет, бей хоть сколько...

Бертель решил кончать и кивнул часовым, чтобы те увели парня.

— Куда?

— Туда же, куда и всех.

Подталкивая пленного и громко стуча сапогами, часовые вышли.

Господа принялись за ужин, но аппетит был испорчен. Особенно смущен был пастор. Он хмурился, молчал и совсем не притронулся к еде. Ему следует подправить молодого выскочку-егеря. Да и сам Бертель чувствовал, что сейчас эта церковная крыса опять начнет поучать его.

Когда со стола было убрано, пастор миролюбиво заговорил:

— Ведь этого парня еще и не судили.

— О таких имеется особый приказ главнокомандующего.

— Но есть ведь и заповедь всевышнего: «Не убий!»

Голос Энгстрема дрожал от злости, когда он высокомерно ответил пастору:

— Я действую по приказу генерала Маннергейма, а не по заповедям всевышнего. Приказы на войне не обсуждаются, а выполняются неукоснительно.

— Вот как!.. — пастор даже побледнел от такой дерзости и вскочил на ноги. — А вина? Ведь должна же быть вина, за что человека судят.

— Он схвачен с оружием в руках, и этого достаточно.

— Но мы даже не знаем, совершеннолетний он или нет... Уж больно молод, — продолжал пастор немного спокойнее.

Бертеля очень злили нравоучения пастора. На поле боя этих подрясников не увидишь, но зато после сражений они тут как тут со своими молитвами и поучениями. Помалкивал бы, как все эти блюстители закона, что глядят на все сквозь пальцы.

Но пастор был уязвлен и решил настоять на своем. Он хотел доказать, что и его слова имеют вес. Не зря же он направлен на фронт как представитель духовенства. Жесткие волосы пастора торчали ежиком, очки сверкали. Он настойчиво произнес:

— Слишком много мы расстреливаем... И подчас незаконно. Прошу вас отменить свой приказ, пока этого парня не прикончили.

— Поступайте как хотите, — ответил егерь, которому уже надоел этот спор.

Но тут же пожалел о своих словах, увидев, как торопливо пастор вышел из избы.

— Заприте его в баню да поставьте у дверей часового, — крикнул Бертель ему вдогонку.

Старик Вяхяторппа притворился спящим. «Если не сегодня ночью, то утром уже будет поздно», — повторял он про себя.

Наконец все уснули и стало тихо. Только в передней еще раздавался тихий шепот. Это, наверно, часовой, поставленный у бани, зашел в избу погреться. Пока все шло так, как старик и предполагал. Он встал с постели и, кряхтя, заковылял к двери.

— Ну и погодка сегодня, — услышал он слова часового, когда проходил мимо.

Хозяин Вяхяторппа постоял минутку за дверью, прислушиваясь, не идет ли за ним кто-нибудь, но было тихо.

Ветер со снегом ударил старику в лицо, едва он открыл дверь и направился к сараю. Замок и засов он отпер ловко и быстро. Но не успел дед переступить порог бани, как. холодные, крепкие пальцы вцепились ему в горло.

— Ну что ты... Это же я... — еле выговорил старик. — Хочу спасти тебя.

Тут Тойво узнал хозяина Вяхяторппа и разжал руки. Потом они с минутку пошептались в предбаннике, дверь которого была приоткрыта.

— Иди туда... на юг. Прямо по насту. Но что это?.. — старик засуетился. — Ты же без шапки.

— Отобрали у меня.

Дед снял свою меховую ушанку и протянул ее Тойво.

— А теперь торопись. Ну, с богом!

Тойво юркнул в темноту и тут же скрылся из глаз, а старик Вяхяторппа еще долго стоял возле дровяника. Он думал об этом смелом парне, который, рискуя жизнью, спешил теперь туда, где были и его, Вяхяторппа, сыновья.

— Куда это старик запропастился? — удивлялись часовые. — Сходи-ка посмотри, — сказал один из них.

Но в этот момент послышался глухой кашель старика, и он сам появился в дверях. Часовые было успокоились, но туг один заметил, что старик без шапки.

—А и верно, где же моя ушанка? — удивился дед. — Куда она могла деться?

И Вяхяторппа повернул обратно, как будто искать шапку.

Когда утром белые обнаружили, что молодой красногвардеец сбежал, они схватили старика Вяхяторппа и заперли его в баню.

Метель к тому времени уже утихла, пурга надежно замела все следы.

Бертель задыхался от злости. И не столько из-за того, что сбежал какой-то мальчишка, а потому, что этот пастор все время вмешивается в его дела. Поэтому Энгстрем язвительно заметил пастору:

— Ну, так где же сейчас ваш несовершеннолетний ребенок?

— Божья воля...Божья воля, — твердил в ответ пастор. — Значит, так было угодно всевышнему...

— Эта гадина была бы уже давно прикончена, если бы вы, служители божьи, не совали нос в чужие дела.

Тут уж пастор не выдержал и возмутился:

— Господин лейтенант! Я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне!

Бертель с наслаждением произнес:

— Старик поплатится за это жизнью... Расстрелять его немедленно!

Он вышел и с гневом захлопнул дверь. Пастор остался стоять посреди комнаты. Ему следовало бы и сейчас вмешаться, и отменить приказ лейтенанта, но он понимал, что на этот раз Энгстрем уже не уступит.

Старика Вяхяторппа увели за скотный двор, и через несколько минут оттуда раздались выстрелы. Хозяйка пыталась было заступиться за мужа, но тут же поплатилась за это: выстрел свалил ее наповал. Так они и остались лежать на снегу, почти рядышком.

Поднялось весеннее солнце, с крыш тоскливо зазвенела капель, словно оплакивая судьбу двух стариков. Была середина апреля.

В деревне слышали выстрелы со стороны Вяхяторппа, да никто не обратил на это внимания — стрельба нынче не в диковинку. Но когда Мусти, старый пес Вяхяторппа, протяжно завыл, люди решили, что стряслась беда.

Мусти как угорелый носился вокруг дома и выл, жалуясь и плача. Изредка он выбегал на дорогу и принюхивался к чему-то, хотя хорошо знал, что хозяева его лежат в снегу за скотным двором. И пес прибегал к ним снова и снова.

Из деревни пришли наконец узнать, отчего это Мусти так воет. Дом был пуст. Трупы стариков первой увидела Марта и ужаснулась. Потом она позвала соседей, и вместе они похоронили старых хозяев Вяхяторппа, ставших жертвами белой весны. Стариков отвезли на кладбище на соседской лошади. Старенькую лошадку Вяхяторппа белые угнали с собой. На ней они отправили на станцию раненых, а потом с обозом лошадь увели в Тампере.