Бертель решил рассказать Армасу о своей встрече с Ал мои Софией. Может быть, брат попытается объяснить ей, во имя чего ведется эта война. У Энгстрема остался неприятный осадок после случая в школе.

Они встретились на улице Хяме, возле гостиницы. Здесь размещались штаб и ресторан, где питались егеря. Бертель испытующе взглянул на Армаса. Тот показался ему раздраженным и грустным.

Когда они уселись в ресторане за стол, Бертель наклонился к Армасу и сказал:

— Алма-София ведь в Тампере.

— Где? — спросил Армас, вздрогнув от неожиданности.

— Да в школе, где у красных был госпиталь.

— А ты откуда знаешь?

— Мы заходили туда.

— Заходили?

— Да... По делу...

Бертель уставился в пустую тарелку. Посмотрев на него в упор, Армас неторопливо и глухо произнес:

— Я почти догадываюсь, по какому делу.

Бертель промолчал.

— А где она сейчас? — спросил брат.

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Ты же видел ее.

— Да, видел, но разговора у нас не получилось. Твоя сестра была несколько возбуждена...

Возникло молчание. Армас уже слышал о том, что егеря расстреливали в больницах даже тяжелораненых. Но что и Бертель способен на такое...

Наконец Армас заговорил с расстановкой:

— Нельзя же убивать людей просто за их убеждения. Пусть даже чуждые нашим... Лично я не мог бы расстреливать безоружных людей.

Обедали молча. Армас низко склонился над тарелкой. Бертелю хотелось оказать Армасу что-нибудь язвительное, но он сдержался. Надо же все-таки уговорить Армаса, чтобы он потолковал с сестрой и загладил это дело.

Пообедав, Армас и Бертель отправились в сторону Пююникки, где разместился батальон Армаса. Бертель пошел проводить его. Они шли, словно не замечая зияющих, выбитых окон и других разрушений, говоривших о том, что еще недавно здесь шел бой.

— Послушай, Армас, поговори ты с Алмой и объясни ей все. Мне кажется, она неправильно поняла...

— Что именно?

— Ну... то, что произошло в школе...

— A-а, ты о том... Я тоже считаю это ужасным. Или, может, нервы начинают сдавать.

— Война есть война, и нервы на войне не нужны.

— Человек не всегда властен над чувствами.

Впереди раздавались выстрелы. Похоже было, что стреляли где-то внизу, за Пююникки. Армас остановился, с минуту они прислушивались. Потом все стихло, и они продолжали свой путь вверх по склону.

Бертель снова завел разговор об Алме-Софии:

— Ты же знаешь о наших отношениях, мы ведь были с ней в какой-то степени близкими... Я ее очень уважаю и, сказать по правде, люблю. И вот теперь такое недоразумение... Мне очень неприятно, и я прошу тебя...

Он остановился, вопросительно глядя на Армаса. Но тот молчал. Словно онемев, он приковано глядел на обочину дороги.

Бертель тоже повернулся в ту сторону. У большого камня лежало два трупа. Один распластался лицом к земле. Его посиневшие пятки торчали как раз перед Бертелем и Армасом. Сапог у убитого не было, кто-то уже успел их снять. Рядом валялись грязные портянки.

Армас подошел поближе.

— Убили, да еще раздели и разули...

— Покойнику все равно, одет он или нет, — заметил Бертель. — Пошли, — добавил он, взяв Армаса под руку.

Но Арениус-младший сердито отдернул руку. Он долго глядел на убитых, а потом произнес:

— Ведь и они, наверно, были хорошими семьянинами. А теперь их дети осиротели.

— Ну, об этом уже поздно печалиться.

Бертелю надоело стоять около убитых, но Армас все разглядывал светловолосого, с рыжинкой, человека, который лежал на спине, широко раскинув руки. У того было круглое веснушчатое лицо и густые усы. На рваной куртке поблескивал какой-то значок — то ли профсоюзный, то ли спортивный. Бертель наклонился за значком, но Армас остановил его:

— Не трогай. Пусть останется у него.

— Это же сущая безделица.

— Тем более.