Лошади дружно мчали в сторону деревни Лянкипохья. Первой подводой правил Мартти Вяхяторппа, второй Ману. Они спешили.

Лянкипохья находилась восточнее железной дороги, примерно в 25 километрах от станции Оривеси. Там на заснеженных открытых просторах рабочие Южной Финляндии схватились с объединившимися хозяевами провинций Лалуа и Хярмя.

Целый день длился бой за Лянкипохья, и вот уже шестнадцатое марта стало клониться к вечеру. Цепи красных из последних сил сдерживали натиск белых. Немало в этот день вынесли с поля убитых и раненых. Рота Ялонена подоспела на помощь в самый тяжелый момент.

Бойцы были охвачены пылом боя, хотя все уже устали и тосковали по дому. Юкка и сам охотно съездил бы в Турку, но кто же будет драться с белыми, если все разойдутся по домам... Кое с кем Ялонену даже пришлось крупно поговорить по этому поводу, но таких разговоров он старался избегать. А то еще возьмут да скажут — мол, чего командуешь?

Обо всем этом Юкка с горечью думал по пути, но сейчас все были едины духом и готовы в бой. Ни страха, ни усталости, ни обессиливающей тоски по дому. Деревню Лянкипохья надо отстоять любой ценой.

Там и тут на снегу алела кровь. Красногвардейцы залегли в канаве под прикрытием кустов и открыли огонь.

Ялонен знал, что против них дерутся прославившиеся своей жестокостью лапуасцы, возглавляемые Лаурила и его сыном. Батраки Лаурила были по-собачьи преданы своим хозяевам. У лапуасцев силы были, видимо, тоже на исходе, и Лаурила сообщил командованию белых, что наступать они больше не могут. В ответ на это связной принес приказ ни в коем случае не прекращать наступления. Деревней Лянкипохья необходимо овладеть во что бы то ни стало.

Суровое лицо старика Лаурила помрачнело: «Ничего не поделаешь, попытаемся еще раз».

И вот Лаурила снова поднял людей и сам повел их в атаку. Сын бежал с ним рядом, стараясь сдерживать отца. Но старик не обращал на него никакого внимания. Утопая в вязком снегу, он озлобленно бежал вперед и мысленно призывал на помощь Христа. Он умолял его помочь им на этот раз. Один-единственный раз в жизни...

Вдруг Юкка услыхал рядом чей-то испуганный возглас:

— Это лапуасцы!.. Идут прямо на нас...

— Пусть идут!.. — голос Ялонена задрожал от негодования. — Больше огня и меньше паники!

Он приподнял голову, но так и не разглядел, кто из цепи бросился бежать прочь.

— Ложись! — крикнул Юкка, но охваченный страхом человек едва ли расслышал его команду. Пригнувшись, он убегал все дальше.

Среди снежных сугробов бойцы цепенели от холода. Вырытые в снегу окопчики грозили для многих стать могилой. Выстрелы белых раздавались все ближе.

— Перкеле!.. Я больше не могу... Я окоченел!..

Юкка увидел, как кто-то опять поднялся и, пошатываясь, направился к дороге. Но едва он распрямился, как его свалила пуля.

Фингерус и Кярияйнен закрепились справа, на пригорке, с которого вся местность хорошо простреливалась. И вот их пулемет оглушительно заговорил, разметая цепи лапуасцев, все ближе подступавших по снежной целине.

Пули свистели уже совсем рядом. Юкка пригнул голову. Но тут замолчал их пулемет. В томительном ожидании прошло несколько минут. Ялонен огляделся и увидел, как Аки с Кярияйненом тянут пулемет к сараю на лесной опушке. С ними был и парень из Пори.

Гранаты белых рвались уже у самых окопов. Красногвардейцы отстреливались, выжидающе поглядывая в сторону пулемета. Наконец он снова затрещал, подкашивая лапуасцев с фланга короткими, но меткими очередями. И тогда со стороны белых раздался испуганный крик:

— С Лаурила беда! На помощь, ради бога! Лаурила упал...

Этот вопль разнесся далеко вокруг.

Кто-то подполз сзади к Ялонену. Юкка оглянулся и увидел Карпакко. Тот был весь в снегу.

— Пришлось помочь одному товарищу, — пояснил Аукусти.

— Кому?

— Не из наших он. — Аукусти с минуту помолчал, а потом добавил: — Меня тоже малость царапнуло в руку.

Левая рука Карпакко была перевязана какой-то тряпкой. Винтовку он все же держал крепко, и Юкка ничего не сказал ему, хотя раненых надо бы отправлять в тыл. Ялонен пополз вперед. Карпакко тоже. За ними поднялась вся рота. И не было уже в людях страха перед лапуасцами.

Зимние сумерки сгущались быстро. Ялонен вдруг испугался, как бы их пулемет по ошибке не открыл огонь по своим. Он повернулся, чтобы подать пулеметчикам знак, но те уже спешили к ним на помощь.

— А ну огонька, ребята! — подбодрил их Юкка.

Белым так и не удалось овладеть деревней Лянкипохья. На подходах к ней на ночь были выставлены надежные караулы. Рота Ялонена получила приказ отойти в деревню и отдохнуть. И по мере того, как бойцы отогревались, снова начинали звучать шутки и смех, словно недавней смертельной опасности и в помине не было.

— Знаете, ребята, а ведь наша волна — это такая новинка, что ее и в Германии еще не знают. Даже егеря.

— А кто ее изобрел?

— Мы с Эйккой, — усмехнулся Фингерус.

— Вы? — удивился Анстэн.

Разговор привлек к себе внимание. Фингеруса слушали с легкой усмешкой, но все-таки охотно.

— Да, это ценнейшее изобретение. И как только мы до него додумались — сам удивляюсь. Залегли, понимаешь, лахтари за бугор, и ничем их оттуда не выманишь... И тогда мы решили стрелять волнами — одна очередь повыше, другая пониже, одна повыше, другая пониже... И до того ловко это стало получаться, ну будто свинцовый ливень. Тут же лахтарям нет спасения...

Пулеметчики шутили и веселили других, а еще какой-нибудь час назад им было не до смеха. Пулемет замерзал на морозе... И каких трудов стоило заставить его заговорить — знают только те трое, кто отогревал его своим теплом.

Для убедительности Фингерус даже показал руками, как они направляли пулемет, а Аки махал в воздухе, изображая волны.

— Я жму изо всех сил, а Эйкка наводит пулемет... Точно? — и он хитро подмигнул Кярияйнену. — Пули сами собой подцепляли лахтарей, как на крючок...

— Ясно. Как на рыбалке, — довольно кисло протянул Анстэн. Но в комнате уже раздался хороший, здоровый смех. К тому же все отлично знали, как надежно чувствуешь себя в цепи, когда рядом строчит свой пулемет.

Аки был сегодня в ударе. Он без конца шутил, перемежая добрый вымысел со смешной былью, подтрунивая над другими и над самим собой. Настроение у него было самое что ни на есть добродушное, и все же с парнем из Пори у них вышла ссора.

Тот тоже начал зубоскалить. Уткнув лицо в ладони и упершись руками в стол, он говорил Кярияйнену:

— Если бы ты меня по-настоящему уважал, ты бы сейчас приготовил мне жареную индейку с суфле. А впрочем, вы знаете, что такое суфле? И хорошо бы приправить его восточным душистым горошком...

— У тебя и от простого-то гороха тяжелый дух, — вставил Анстэн.

— Я говорю об ароматах. Известно ли вам, что такое ароматы и откуда они исходят?

— Известно и даже очень. Эти твои ароматы частенько ударяют нам в нос.

— Святая простота! Объясни ты им, Эмели, что значит аромат.

Парень из Пори имел обыкновение называть всех Эмели.

— Какой я к черту Эмели? — возмущенно отозвался Аки.

— Это не имеет значения.

— Ах, не имеет значения, черт побери. Так запомни же: если ты еще хоть раз назовешь меня Эмели, то больше тебе не придется рта раскрывать... Да, да, и не смотри на меня. Я тебя предупредил.

Парень из Пори немного струхнул. Он принял все за чистую монету. Тем более, что впервые видел Фингеруса таким злым.

— Ну, ладно, ладно, Ахиллес Фингерус, — пошел он на попятную, нарочито растягивая последнее слово.

— Ну то-то... А то я подумал, что ты по-доброму не смыслишь, только по-плохому... Ан нет, расслышал.

На эту тему парню говорить явно не хотелось, и он перевел разговор на другое, завернув для начала длинную, замысловатую фразу:

— Позвольте мне заметить при всем моем почтении к вам, что вы несколько заблуждаетесь относительно вашей стрельбы волнами...

Он нацеплял фразы одну на другую, словно хотел показать, как вычурно можно, говорить о самых простых вещах. Это был своего рода реванш, хоть небольшое превосходство над Фингерусом.

— Очень может быть, — отозвался Аки, терпеливо выслушав длиннейшее изречение, сооруженное изобретательным парнем. — Заблуждаться мне иногда случается, — согласился Аки, широко улыбаясь.

— А теперь я осмелюсь напомнить, не приступить ли нам совместными усилиями к мероприятиям по ликвидации чувства голода...

— Ты хочешь сказать, что пора поесть, не так ли?

— Именно. И поскольку ваши природные дарования по этой части настолько бесспорны, то состояние моего желудка вынуждает меня просить вас...

Не дав парню закончить, Фингерус громко принялся хвалить его:

— Хоть раз-то ты прав на все сто, — и с этими словами Аки приятельски похлопал собеседника по плечу. Парень довольно рассмеялся, но тут Аки внезапно схватил его за пояс и, легко приподняв, одобрительно сказал:

— А ты хороший парень. Люблю таких. Особенно, когда они слушаются умных людей.

Миновали страстной четверг и длинная пятница... Впереди пасха.

Но нынче пасха была безрадостной, без куличей и семейных торжеств.

Не было ни времени, ни возможности подумать о празднике.

— Улыбнулись нам в эту пасху куличики... — произнес кто-то.

Они брели по дороге, усталые и сонные. Ночью выпал снег и под ногами чавкало грязное месиво. Ноги у всех насквозь промокли.

— Как это там у Христа было? Неделю постились, потом праздновали пасху и ели куличи. А как в ваших краях?

Эсколини старался поддержать разговор с Аки и Анстэном, но старик взглянул на уроженца из Саво и проворчал:

— Куличи-то? У нас их тоже пекут. А то и в магазине покупают.

— А мы всегда сами делаем...

Дорога поднималась в гору. Шагать было очень скользко и тяжело. Впереди маячила церковь. Анстэн запыхался, но продолжал говорить:

— И ведь этот обычай пошел, говорят, от Христа. За столом торжественно разламывали большой караваи и всех голодных приглашали вкусить от него. Так отмечали на небесах пасху или, как ее называли, праздник освобождения, чтобы народ Израиля вернулся на свою обетованную землю. И при этом всегда говорилось: сегодня живем рабами, завтра свободными! И пелись благодарственные гимны: «О осанна, сын Давида!»

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Фингерус.

— Откуда? — усмехнулся Анстэн. Вопрос явно польстил самолюбию старика. В удивленном тоне товарища сквозило почтение. — В книгах об этом рассказывается. Довелось мне на своем веку кое-что почитать.

Дорога забирала все круче, и все тяжелее становился шаг. Направо за каменной оградой темнело кладбище, а посреди деревни высилась серая церковная колокольня. Вдруг грохнули, загудели колокола. Первые удары, раздавшиеся почти рядом, заставили вздрогнуть от неожиданности и поплыли над округой тяжелым металлическим звоном: бом... бом... бом... Все торопливее, все громче.

— Гудят, проклятые, как назло, — мрачно проговорил Карпакко. — Что за радость у них такая?

— Пасхальное воскресенье, будто не знаешь.

— Им теперь весело. Радуются небось, что нам досталось...

— А сами проповедуют: мол, будьте братьями во Христе, не притесняйте слабых.

— На хрена попу справедливость и законы! Крови они сейчас жаждут, вот чего, потому и проповеди у них теперь пошли об усмирении.

— И этот звонарь — ни дна ему ни покрышки — тоже наверно молит господа, чтобы тот послал на нашу голову карающий огонь...

— Ну, огонька-то они нам подсыплют, — произнес Эсколини. — Если не здесь, то под Тампере непременно.

Трезвонили пасхальные колокола. Где-то мирно справляли старинный обряд. Где-то усаживались за стол, принимаясь за праздничное угощение. Где-то жарко молились. Кто за что, кто за кого. Но больше всего церковники молили бога о поражении красных, о победе белых, о скором взятии Тампере и о помощи от немцев.

Колокольный перезвон слился в единый гул... Все глуше, все тревожнее, все надрывнее лился он из открытых ставен колокольни. Звонарь злорадно поглядывал оттуда на дорогу, на длинную вереницу красногвардейцев, устало отступавших к маленькой железнодорожной станции.

...Бом, бом, бом!

Со стороны железной дороги донеслась стрельба, хотя никаких боев там не должно было быть. Оказалось, что это бронепоезд красных остановился невдалеке. Железнодорожный путь был впереди разрушен, там срочно велись ремонтные работы.

Фронт был прорван, и поток красногвардейцев устремился лавиной к Тампере. Станция Оривеси находилась уже в руках белых, но отдельные отряды Красной гвардии все еще прорывались с боями с севера. Оттуда шел и этот бронепоезд, которым командовал Кокко.

Белые, захватив Оривеси, хвастливо заявляли, что теперь ни один пуникки[12] не проскользнет сквозь их посты. Они разобрали во многих местах рельсы и выставили вдоль полотна свои пикеты. Но красный бронепоезд упорно пробивался вперед, отстреливаясь от наседавших врагов и ремонтируя разобранную дорогу под огнем противника. Обстрелянный, опаленный бронепоезд рвался к своим. Вблизи маленькой станции рота Ялонена подсела на бронепоезд Кокко. Костяк отряда Кокко составляли рабочие Восточной табачной фабрики Хельсинки. Это были люди разных профессий — слесари, грузчики, дорожники, ремонтники. В конце поезда шла платформа с рельсами, шпалами, болтами, ломами, лопатами...

Помощником Кокко был Сааринен, очень энергичный человек. Вот он под прикрытием огня спрыгнул с подножки и первым побежал к развороченному участку дороги. За ним, пригнувшись и таща инструмент, потянулась цепочка красногвардейцев. В эти считанные минуты решались судьбы многих людей, прикрывавших сейчас своим огнем товарищей. Ремонтники трудились так же геройски, как и сражались — не на жизнь, а на смерть. Глухой лязг сдвигаемых рельсов сменился быстрым перестуком молотков...

Красногвардейцы вели пулеметный огонь из-под бронепоезда, чтобы ребята могли закончить ремонт. Дорога восстанавливалась.

Но вот все готово. По вагонам! И бронепоезд осторожно минует наспех отремонтированное место и понемногу набирает скорость. До следующей вынужденной остановки.

В голове поезда было два паровоза. Первый уже выведен из строя, топки в нем давно погасли, а машинист с кочегаром погибли. Их окоченевшие трупы покоились в вагоне для команды. Второй паровоз был надежно защищен толстыми досками, мешками с песком и листовым железом. Толкая перед собой разбитый, пустой паровоз, он со скрипом тянул бронепоезд. Микко Кокко ехал на этом втором паровозе. И бронепоезд пробился сквозь цепи белых. Пробился наперекор врагу. Укрывшись за железнодорожным полотном, лахтари грозились взять красногвардейцев в плен. Но прокопченный, израненный бронепоезд, пыхтя, двигался вперед, оставляя за собой километр за километром. Жарко, с сердитым свистом дышал паровоз, и ничто не смогло остановить его.