— Привести в порядок патронташи! — послышалась команда. — И захватите с собой запас побольше, — добавил Юкка уже по-приятельски.

Огрубевшими пальцами красногвардейцы запихивали желтые латунные патроны в холщовые патронташи. Карпакко набил патронами еще и карманы. Тойво уже давно заполнил свой патронташ и теперь с удовольствием набивал чужие. Получалось это у него быстро и ловко. Набитые патронташи Тойво относил и вешал у дверей, чтобы каждый мог утром быстро взять свой.

Было еще темно и туманно, когда рота вышла из деревни. На морозе тяжело дышалось. Ночью выпал снежок, и теперь каждый след отчетливо выделялся на дороге.

Юкка, Яли и Карпакко были в голове роты. Анстэн отставал и шел одним из последних.

В небольших стычках прошел и этот день. И вот уже на землю опускался вечер. Люди лежали прямо на снегу. Он был весь затоптан и стал грязным от сотен мужских следов.

И что удивительно: когда на снегу следы, по нему уже как-то легче шагается. Значит, там, впереди, уже кто-то есть. И одно это подбадривает путника. Куда страшнее первым прокладывать путь по свежему насту.

Вечернее небо голубело, и только узенькая розоватая кайма на западной стороне говорила о том, что мороз еще усилится. Налетавший порывами холодный пронизывающий ветер сдувал с сугробов свежий снежок. Завидя столб дыма, вихрь налетал на него и разносил по ветру.

— Ну и морозец же, перкеле!

Карпакко покрутился на снегу и перезарядил винтовку. Руки были сильно обветрены, их больно пощипывало.

Уже в течение многих дней Тойво видел, как гибли красногвардейцы, безжизненно падая на снег. Страшно смотреть, когда из раны течет кровь и ее ничем не остановить. Теряя кровь, человек терял вместе с ней и силы. От огня белых полегло уже много знакомых бойцов.

Совсем недавно они с Карпакко вынесли на дорогу громко стонавшего мужчину, которого потом на санях отправили в тыл. Аукусти тащил его под мышки, а Тойво придерживал за ноги. Дядя Аукусти тяжело дышал, но донес раненого до перевязочного пункта. Тойво хотелось немного отдохнуть в безопасном месте у речушки, однако дядя Аукусти сразу же повернул назад, и Тойво последовал за ним.

На дорогу вынырнули со своими санками пулеметчики. За ними бежал маленький мужичишка в широкополой шляпе. Сняв шляпу, он принялся внимательно рассматривать ее.

— Поглядите-ка, моя жизнь была на волоске. Вон где пуля прошла, — бойко говорил Эсколини, показывая в шляпе отверстие от пули. Ему действительно повезло.

— Чего мы тут стоим? Пошли, — проговорил Карпакко.

Вскоре рота возвращалась в деревню, оставив на дороге караул, чтобы белые не застали врасплох.

Уже несколько дней Юкку не оставляет боль в груди. И только вечером, когда можно было прилечь и отдохнуть в тепле, ему становилось легче. Вот и сегодня он попросил Карпакко проверить людей, а сам постарался заснуть. Но сон не шел, да и сердце не давало покоя. «Надо бы показаться врачу, но где его сейчас найти. В Тампере, конечно, есть, но разве туда поедешь. Еще подумают: дескать, в подходящий момент у Ялонена сердце зашалило...»

Когда Аукусти вернулся с вечернего обхода, он застал Юкку и Старину из Сёркки за столом друг против друга.

— Кого я вижу, Старина! — приветствовал Аукусти гостя.

Старина из Сёркки был взят для особых поручений в штаб Карьялайнена. Сейчас он прибыл к Ялонену, чтобы выяснить обстановку. На столе перед ним лежала карта Тампере и его окрестностей. Карта была русская, но на ней были вписаны финские названия. Возле каждого населенного пункта обозначена численность белых и красных войск, а также фамилии командиров. Облокотившись о стол, Тойво тоже пытался заглянуть в карту.

— Матери-то пишешь? — спросил Старина из Сёркки у Тойво.

— Пишу.

— Будешь писать, и от меня большой привет передай.

Мужчины еще долго сидели, обсуждая положение на фронте. Старине из Сёркки утром предстояло отправиться на лыжах обратно в Оривеси. Юкка написал письмо Кайе и сыновьям и отдал его гостю, чтобы тот опустил письмо в почтовый ящик.

Все давно спали, а Юкка еще и глаз не сомкнул. Его лихорадило, а сердце прямо разрывалось от боли.

Аукусти спал рядом на стульях, укрывшись пальто. Юкка потормошил его:

— Аукусти, ты спишь?

Тот сразу же проснулся и спросонья спросил:

— А что?

— Не сварить ли нам кофейку? Что-то мне нездоровится.

— Давай сварим.

Карпакко быстро поднялся, и они отправились на кухню. Там тоже спали бойцы.

— Не будем лампу зажигать, а то проснутся.

Присев на корточки, Аукусти стал разжигать плиту. Дрова быстро разгорались, и в отсвете огня Аукусти увидел красное, потное лицо Юкки. Дышал он тяжело и часто.

Они подвинули табуретки к плите и тихо говорили о поездке Аукусти в Турку. Собственно, ради этого Юкка и разбудил его. Уж очень хотелось ему узнать, как там дела дома.

— Ты расскажи все поподробней, — просил Юкка.

— Да и рассказывать нечего, живут вроде бы ничего.

— А Кайя как?

— Бодрой показалась. С продуктами, кажется, тоже неплохо. Да, я слышал, что Россия сделала заказ на плуги и сепараторы. Их изготовляют теперь на верфи.

С минуту они помолчали, а потом, взглянув озабоченно на Юкку, Аукусти спросил:

— Сильно болит?

— Иногда очень... — И тут же Юкка спросил: — А как там жена Кавандера?

— Разве я днем не рассказывал?

— Мало.

— Сам Кавандер был очень угрюмый. Даже не сразу узнал своих. Дочку только ласкал, схватил ее на руки и вдруг заплакал.

— А жена?

— Нет, не плакала. Я даже удивился, какая она терпеливая, бедняжка. Заходил я к ним перед отъездом. Протянул на прощание руку...

— Кому?

— Да Эмели. Но он не подал руки, только сидел и тупо смотрел. Вроде и не признал меня. Опять взял девчонку на колени и заплакал...

— Заплакал?

— Да. И веришь, так это на меня подействовало. Сил не было глядеть на него.

Они опять помолчали. Затем Карпакко стал тихонько рассказывать:

— Тогда, там, на поле, помнишь, перед тем как наступать на хутор Кангас... Рядом со мной упал раненый, почти без лица. В душе у меня тогда все перевернулось, и ненависть меня охватила тогда такая лютая... Вот я и наговорил всего, помнишь, с женщиной-то... Зря, конечно.

— Не стоит об этом вспоминать, — отозвался Юкка.

Аукусти насыпал кофе, и скоро душистый аромат распространился по всей кухне. Сняв медный кофейник с плиты, Юкка и Аукусти пересели за стол.

— Подложу-ка я еще немного дров, чтоб светлее было, — сказал Аукусти. — Да и теплее им спать будет.

Тихо приоткрылась дверь, и в кухню на цыпочках вошел Фингерус в теплой фланелевой рубашке. Сев верхом на скамью, он спросил:

— Чего вы здесь кукуете посреди ночи?

— Да так, поговорили немного. Наливай кофе.

— Тебе плохо? — спросил Аки у Ялонена.

— Да, сердце опять барахлит.

— Правильно, кофе помогает. А к кофе у вас ничего нет? Я не умею пить просто так.

— Сахар есть.

— Нет, надо бы чего-то на зуб, — и Фингерус пошарил глазами по столу. — Я сейчас что-нибудь притащу.

Вскоре он вернулся и положил перед каждым по сухарю.

— Вот, нашел.

— Пожалуй, детей нам уже больше не видать, — мрачно проговорил Аукусти.

— Как так? — Фингерус глядел на него, вытаращив от удивления глаза.

— Вот увидите. Попомните мои слова. Когда я в этот раз уезжал из дому и прощался с Эссу и Сиркку, это было совсем не то, что в первый раз. Эссу плакала, мол, всех нас ждет та же участь. Вернемся домой, как Кавандер, или вовсе не... Там как раз хоронили шестерых погибших. Я тоже был на похоронах.

— Но Тампере-то должен выстоять, я думаю. Или как по-твоему?

— Мы все тогда думали, что вот возьмемся за оружие и покажем лахтарям. То-то они испугаются! А что вышло? Они бьют нас, как скот на бойне...

Эти слова глухо прозвучали в темноте. Сам же Карпакко с вызовом смотрел на Юкку и Аки. Фингерус кивнул ему. знай, дескать, говори, а я послушаю.

— Наши дети останутся сиротами, — продолжал Карпакко. — Как мои, так и твои, — кивнул он в сторону Аки. — В поезде ехали русские солдаты. Они пели ту самую песню, помнишь? Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда. Так и наши дети. Никогда уже не вернутся к ним отцы...

Аки все еще сидел верхом на скамейке и изумленно глядел на Карпакко. Потом устало обхватил голову руками и задумался о чем-то своем.

Говорят, что кофе сгоняет сон, но на Юкку он подействовал по-другому. Тот крепко заснул. Аки и Аукусти еще долго лежали, не смыкая глаз. У всех у них были дома жены и дети. Как-то они оправляются там теперь одни. А как будут жить потом, после войны, если случится непоправимое? На войне всякое бывает...

У Ману не осталось больше чистой рубашки, и он чувствовал себя неловко. Дома мать и Марта заботились об этом.

Он долго не решался, но потом все же попросил Илону выстирать ему рубашку. И вот вчера Илона позвала его к себе в комнату и, протягивая только что выглаженную рубашку, сказала, чуть поклонившись:

— Пожалуйста.

— Большое спасибо, — ответил Ману, покраснев. — Теперь я у вас в долгу.

— Да нет, мы в расчете. Ведь и ты мне немало помогал.

Это была правда. У Илоны хватало хлопот с коровами и свиньями, и Ману частенько помогал ей по хозяйству.

В комнате девушки все было чистенько и просто. Ману даже залюбовался, ему захотелось остаться здесь подольше, но нельзя: мужики тут же начали бы об этом зубоскалить. И все же несколько минут, проведенные сейчас с Илоной, запомнились ему. Голос и глаза девушки сказали ему больше, чем все слова.

И вот им пришло время расставаться. Рота Ялонена получила приказ немедленно покинуть деревню.

Они стояли у ворот. Илона задумчиво глядела в землю и носком пьексы гладила снег. Изредка она поднимала глаза на Ману. Ему хотелось сказать ей что-нибудь очень хорошее и нежное, но все нужные слова куда-то пропали.

За эти несколько дней Ману сильно привязался к девушке, которая стояла теперь перед ним в своей суконной куртке и в толстом шерстяном платке. Длинная темная коса свисала до самого пояса. «До чего удивительно, — думал Ману, — что в мире есть такое красивое и застенчивое существо, как эта Илона Хилккала». Ману так много думал о ней в последнее время и так много хотел сказать ей, но вот они расстаются, а он словно язык проглотил.

Красногвардейцы один за другим выходили на дорогу и, проходя мимо Илоны, кивали ей на прощанье. Юкка остановился возле них и сказал девушке:

— Извините, хозяюшка, что побеспокоили вас. Но сами понимаете, так нужно.

— Ничего, — улыбнулась Илона. — Не беспокойтесь. Желаю вам удачи.

— И вам также, — ответил Юкка. — Будьте здоровы!

Отряд удалялся все дальше. Пора и Ману вставать на лыжи. Тойво поджидал его на дороге, опершись на лыжные палки.

— Прощай, Илона! — сказал Ману, протянув ей руку.

— Прощай, — чуть слышно прошептала девушка.

Ману закрепил лыжи, и ребята быстрым шагом пошли вперед, догонять своих. Илона смотрела им вслед, и ей казалось, что Ману чувствует себя на лыжах привычнее, увереннее и свободнее, чем Тойво. Он шел просто красиво...

Ману охватила вдруг светлая радость. Он нашел в жизни нечто особенное, принадлежавшее только ему. И хотя теперь ему пришлось расстаться с этой чудесной девушкой, он не забудет ее и когда-нибудь обязательно разыщет... Ни с кем и никогда ему еще не бывало так хорошо, как с Илоной.

Сегодня первый раз в жизни Ману пожал теплую девичью руку и почувствовал, каким удивительным и многообещающим было это рукопожатие. Раньше ему было даже невдомек, что простое пожатие руки может так много сказать человеку.

Илона долго стояла у калитки. Домой не хотелось, там было пусто. А ведь еще совсем недавно в доме раздавались веселые шутки красногвардейцев. Поднявшись к себе в комнату, Илона задумчиво стояла у окна.

На дороге уже никого не было видно. Отряд красногвардейцев скрылся за лесом, в направлении Тампере.

Оконное стекло запотело от теплого дыхания Илоны, и девушка стала выводить на нем буквы. На стекле появилось то же самое имя, которое она написала и вчера, когда они с Ману стояли вдвоем у окна. Ману написал рядом другое имя, а Илона все стерла, весело смеясь. Со стекла, конечно, легко стереть любое имя, но сердцу не прикажешь. Душу переполнила тоска.

Ману обещал приехать к девушке. Но когда это будет и будет ли вообще? И зачем им суждено было встретиться, раз так быстро пришлось расстаться?

Дома Ману всегда любовался женой брата. Марту нельзя было назвать красавицей, но она была необыкновенно душевной. Ману ни разу не слышал, чтобы она когда-нибудь сказала грубое слово Мартти, хотя тот иногда излишне горячился. Марта выросла в большой семье, жившей в бедности и постоянных заботах. Ко всем она относилась мягко, с теплотой, а с Ману бывала ласкова, как мать.

Иногда Марта подтрунивала над Ману, что, мол, будет время и ты встретишь свою милую. Тогда узнаешь, как это хорошо и радостно. Он же только ворчал в ответ, что такого никогда не случится. «Не зарекайся, — лукаво улыбалась Марта. — Чтобы такой красивый парень да девушку не нашел...»

И вот теперь случилось то, о чем говорила Марта. И хорошо, что случилось. Ману полюбил, а для влюбленного весь мир кажется прекрасным, и вся жизнь полна надежд. Ману шел так быстро, что Тойво еле-еле воспевал за ним.

Отец уже давно обещал купить Ману велосипед. «Дай нам только чуток разбогатеть, — добавлял при этом старик. И все же Ману верится, что у него будет еще свой велосипед, который теперь ему особенно нужен. И когда-нибудь накануне Иванова дня он сядет на велосипед и поедет далеко-далеко, в Хилккала, повидаться с Илоной. Ему придется ехать долго, может быть несколько дней... По пути он остановится на песчаном берегу озера и будет смотреть на восход солнца. Он увидит, как лучи позолотят верхушки прибрежных сосен. А потом солнечные лучики будут ярко переливаться в блестящих колесах велосипеда, когда он будет проезжать деревню за деревней.

Вечером, в Иванов день он приедет в Хилккала, придет к праздничным кострам и там встретит Илону. Вместе они пойдут погулять. Люди будут удивляться: с кем это Илона? Кто это такой? Откуда он появился? Но только одна Илона будет знать об этом. Тогда они (вспомнят и эти суровые, зимние фронтовые дни. И глаза Илоны улыбнутся ему опять восторженно, нежно, любяще.