Погромыхивая на стыках, длинная вереница небольших финских вагончиков приближалась к Белоострову. Припорошенные инеем темно-серые вагоны отливали серебром. За несколько недель нелегкого пути этот товарный состав пересек почти всю Россию от Финляндии до Сибири. Теперь он возвращался обратно, тяжело груженный хлебом.

Эшелон с драгоценным грузом миновал немало городов, охваченных голодом, но всюду его пропускали без малейшей заминки, потому что у начальника поезда Яакко Мяки был пропуск от самого Ленина. Вот и Белоостров, последняя пограничная станция. Мяки легко спрыгнул с подножки первого вагона и стал объяснять подоспевшим пограничникам, откуда и куда следуют эти сорок вагонов с зерном.

Василий Демин, подсевший на поезд в Петрограде, тоже сошел на платформу. Вдруг он заметил, что к хвосту поезда метнулась солдатская шинель. Демин бросился туда. Едва Василий вскочил на подножку, как поезд тронулся.

— Нельзя сюда, давай прыгай вниз, — сердито крикнул Демин, напирая грудью на непрошеного пассажира.

— Это почему же? — переспросил солдат, прикидываясь простачком.

— А потому, что хлеб везем, и посторонним тут делать нечего.

— Да не съем я ваш хлеб.

Раздался противный лязг железа, что-то надрывно скрипнуло, и колеса закрутились, сначала медленно, будто нехотя, а потом все быстрей и быстрей, набирая скорость... Солдат с любопытством озирался вокруг, хотя он уже не раз проезжал этой дорогой в Финляндию и обратно, через этот мост на пограничной реке Сестре.

Устроив винтовку поудобнее, солдат повернулся к Демину и дружеским тоном спросил:

— Верно, что хлеб везете?

— Конечно. Полный эшелон.

— Куда?

— Куда приказано.

Граница уже давно осталась позади, а колеса продолжали свой однообразный перестук, отсчитывая версты.

— Вот уж чего я не понимаю, так не понимаю, — ворчал солдат. — В Петрограде голод, а хлеб вагонами увозят... черт знает куда.

— Не понимаешь, так помолчи, — наставительно ответил Демин, — Ленин, наверно, знает, где хлеб нужнее.

— Ему-то, конечно, виднее... Ясное дело. По его приказу везете?

— Вот именно.

Поезд громыхал мимо молчаливо застывшего леса. То здесь, то там мелькал огонек, расплываясь туманным пятном в морозной темноте.

Поинтересовавшись у солдата, кто он и откуда родом, Демин узнал, что того зовут Тарас Кардаев и что он провалялся больше месяца в Сестрорецком госпитале, а теперь возвращается обратно в свою часть, которая должна быть где-то под Тампере.

— Нда-а, и в Петрограде несладко... Четвертушка хлеба на день, и будь здоров. Народ голодует, а хлеб вывозим.

Солдат упрямо твердил свое, качая головой:

— Умники, нечего сказать.

— Так что же, по-твоему, мы не должны помогать финским рабочим?

— Должны, конечно.

В Петрограде Демину довелось слышать, что говорил об этом Ленин на съезде партии, куда собрались делегаты большевиков со всей страны. Демин был в Петрограде на собрании солдатских представителей, где разъясняли существо Брестского мира.

России навязан тяжкий мир. Но иного выхода, как подписать эти условия, у большевиков не было. Мир — главное, а кто против немедленного, хотя и тяжкого мира, тот губит Советскую власть. В связи с Брестским миром возник спор и о судьбе Финляндии.

Противники Ленина в этом споре только упивались революционной фразой, грозившей погубить революцию. «Мир — это позор, предательство рабочего класса Финляндии и Польши», — уверял Пятаков.

Ленину пришлось повести самую решительную борьбу против революционного фразерства. Он доказывал, что нелепо говорить о предательстве рабочих Польши и Финляндии, подставляя первую в мире социалистическую республику под удары империализма и тем самым обрекая революцию на верную гибель.

— Мы обязаны подписать этот самый гнусный мирный договор или нас уничтожат... Товарищи в Финляндии и Польше знают, что, сохраняя Советскую власть, мы оказываем самую лучшую, самую сильную поддержку пролетариату всех стран. Но если рабочая власть в России не выстоит, то ей не продержаться ни в Финляндии, ни в Польше и ни в какой другой стране. В России решается сейчас вопрос о судьбах международной рабочей революции.

Василий Демин постарался хорошенько запомнить все, что рассказывал об этих спорах товарищ, присутствовавший на съезде. Особенно ему врезались в память слова Ленина о помощи финским рабочим.

— Мы будем бороться всеми средствами революционной борьбы... Мы не прекращаем нашей рабочей революции, мы не прекращаем нашей военной помощи, мы посылаем финнам оружие, — гак говорил Ленин. — Мы никому не изменяем, мы никого не предаем... Мы помогаем, чем можем, и Украине, и Финляндии... За эти пять дней мы помогли нашим финским товарищам, — Ленин не сказал, чем и сколько, но руководители финской Красной гвардии это сами хорошо знают. — Слова о том, что мы предали Финляндию, являются ребяческой фразой. Мы не отказываем в помощи своим собратьям. Социалистический пролетариат России будет всеми силами поддерживать братское революционное движение.

Так сказал Ленин.

Уж кто-кто, а Демин-то отлично знал, чем русские помогли и помогают сейчас революционным финским рабочим. Не далее, как вчера, они были у Подвойского и договорились об отправке оружия и хлеба в Финляндию.

Все это Демин и поверял сейчас солдату. Тот слушал и согласно кивал головой, время от времени приговаривая:

— Так-то оно так. Ясное дело.

Состав нырнул под железнодорожный мост. На минуту стало совсем темно и загудело в ушах. Сразу за мостом дорога круто сворачивала вправо, и Демин с солдатом увидели головную часть поезда, десятки груженных хлебом вагонов. Из трубы паровоза то и дело выбрасывался сноп искр. Поплясав несколько мгновений, искры гасли и бесследно исчезали в ночи.

На следующей остановке Демин и солдат Тарас Кардаев, оба изрядно продрогшие, поспешили в вагон для команды, сопровождавшей состав. Кардаев вскоре сошел на станции Рийхимяки, и ему не довелось видеть, как торжественно встретили рабочие Хельсинки этот эшелон с хлебом.

Кардаев так сердечно прощался с Деминым, что даже не заметил другого военного, тоже спрыгнувшего с поезда в Рийхимяки и оставшегося на перроне ждать поезда, идущего на север.

Сразу можно было заметить, что шинель на этом молодом военном с чужого плеча. Сергей Булацель действительно надел старую отцовскую форму. Сшитая из добротного голубовато-серого сукна, из какого шились парадные мундиры высшему офицерству, шинель была велика Сергею и болталась на нем, как балахон. Закинув за спину небольшой рюкзак, он прохаживался по перрону.

Революция застала Сергея Булацеля на Сучанском руднике. Больной и обессилевший, он с трудом добрался до Москвы и едва сошел с поезда, как тут же оказался в объятиях матери.

До конца лета и всю осень она заботливо выхаживала сына, с трудом доставая на рынках продукты. Потом она отвезла Сергея в деревню, в свои родные места, к красивому озеру Селигер. Там он поправился и окреп. Революционные события красной осени заставили его вернуться в Москву. Московское вооруженное восстание потребовало больше жертв, чем в Петрограде. Сергей участвовал в боях в Замоскворечье. Рабочие отчаянно дрались там целую неделю, с боем отвоевывая дом за домом. Сергей возглавлял отряд молодых красногвардейцев, но однажды при схватке на чердачной лестнице он оступился и сильно повредил ногу. После этого ему пришлось пролежать в больнице почти два месяца.

Сейчас он был снова здоров и ехал к отцу. Вообще-то его тянуло в Турку, но сначала надо было навестить отца. Говорят, старик сильно сдал за последнее время: постарел и почти оглох. Да и разве удивительно — всю жизнь в артиллерии.

Сергей написал Алме-Софии, но еще не получил от нее ответа. И все же он был почему-то уверен, что скоро встретится с полюбившейся ему финской девушкой, о которой много думал все эти годы. Любовь способна и не на такие испытания. Алма-София обещала ждать его — значит, ждет.

Задумавшись, Сергей неторопливо шагал по платформе и вдруг наткнулся на Тараса Кардаева. Старые знакомые обрадовались неожиданной встрече и разговорились.