Крепким льдом скован Ботнический залив. Над ним черное небо. Кругом бездонная, безотрадная ночь. Жутковато было подходить к родным берегам тайком, среди ледяного безмолвия.

Армас Арениус вглядывался в море, но ничего не видел. Ни отблесков северного сияния, ни Полярной звезды, ни мигающих огоньков. Только холод и мрак. Все было не так, как они думали.

Сопровождавшие их шведские корабли уже повернули назад, и только ледокол «Сампо» дымил впереди, прокладывая им дорогу во льдах. Два грузовых судна — «Артур» и «Кастор» — с трудом пробивались сквозь ледяное крошево. Монотонно, устало стучали машины. Каюты и трюмы были переполнены людьми. Там было тяжело и душно. Поэтому Армас и бродил по палубе, прислушиваясь к завыванию ветра... Душу терзали сомнения и недобрые предчувствия. Уж как-то слишком крадучись, по-воровски тихо подходили они к родному дому, к финским берегам.

Молодому Арениусу было удивительно, как безмятежно спали в трюме под палубой егеря. Два дня назад они погрузились в Либаве на эти суденышки. Их было около тысячи молодых людей, ударная егерская сила.

Сейчас эта ударная сила направлялась в Финляндию, гнать из страны русских, как им говорили. На самом деле все обстояло не так, и Армас Арениус знал об этом.

Недавно он прочел в газете «Тюёмиес» статью Ирмари Рантамала «В час прощания». Финляндия получила от Советского правительства независимость, и Рантамала писал, что в этот наступивший час прощания русские и финны должны протянуть друг другу руку дружбы, чтобы стать добрыми соседями и хорошими друзьями. Русский человек сам отказался от положения хозяина Финляндии и этим завоевал на свою сторону сердца финнов.

Армас и Контулайнен поддерживали эту статью, зато Бертель Энгстрем и другие обругали на чем свет стоит и статью и ее автора. Высокий и добродушный Вильо Контулайнен только посмеивался им в ответ — мол, из-за этого мы еще не раз будем на кулаках.

Размеренно гудели внизу судовые машины, где-то жалобно поскрипывали натянутые тросы. Льдины со звоном терлись о железный корпус судна, а студеная вода тяжело ударялась о борт. Армас зябко поежился, поднял повыше воротник куртки и перешел на другую сторону палубы, защищенную от порывов ветра.

В трюмах у них опасный груз — оружие и боеприпасы. В стране идут бои. Буржуазия схватилась с рабочими не на жизнь, а на смерть. И вот они спешат на помощь белым, прикрываясь разговорами о русских угнетателях. Под таким соусом их приезд выглядит даже благородно. Самое ужасное в том, что их везут убивать. Убивать трудовой народ своей страны, рабочих и торппарей.

«Может, надо было все-таки остаться в Либаве, как сделали Вильо Контулайнен и десятка два других парней?» — эта мысль постоянно беспокоила Армаса.

«Я не пойду против брата», — сказал Вильо. Его брат Кости работал в профсоюзе и был известен среди рабочих по прозвищу Старина из Сёркки.

Какое-то отчуждение пробежало между ними, когда при прощании Вильо загадочно проговорил:

— Смотрите, не перестарайтесь там. Когда придушите рабочих, не насадите слишком черный режим... Мы ведь тоже домой вернемся, но другими путями и к другим причалам.

Слова Контулайнена то и дело всплывали в памяти Армаса. Ветер продувал палубу, словно стараясь вылизать ее начисто. Продрогнув, Арениус спустился в каюту и лег рядом с Бертелем. Тот спал в толстом шерстяном свитере, подогнув под себя ногу.

Два года провели они в Германии, ожидая этого часа, думая о родине и о ее освобождении. Но теперь, когда их ожиданиям наступил конец и родина позвала их, возвращение не доставляло Арениусу радости. Наоборот, оно было даже неприятным.

Раздумья мешали Армасу уснуть. Другие спокойно спали, похрапывая, и никто не терзался никакими сомнениями. Дело, на которое они шли, было для них правым. Наконец-то они смогут показать себя и заслужить долгожданное повышение, Бертель проклинал Контулайнена и всех, кто остался в Либаве. «Таких надо бы посылать в дисциплинарные роты, знали бы тогда, как артачиться», — злился Энгстрем.

Береговой припай был настолько крепким, что ледокол не смог пробиться к самому порту. Пришлось высаживаться на лед далеко от берега. Темной цепочкой тянулся по льду из Ваазы народ встречать егерей. Прибывшие петляли среди торосов, направляясь к берегу. Нескончаемой вереницей перевозили в Ваазу оружие и военное снаряжение егерей. Так продолжалось целый день и всю ночь.

В Ваазе егерям выдали новенькую военную форму, и они расхаживали по городу с заносчивым видом.

В первый же день егерей выстроили на городской площади для торжественного парада. Длинными колоннами застыли они на заснеженном плацу. И Маннергейм в высокой белоснежной барашковой папахе, придерживая рукой саблю, быстрым шагом обходил колонны.

Командиры вышли ему навстречу безукоризненным строевым шагом и отдали рапорт. Егеря наблюдали всю эту церемонию с натянутой вежливостью. Кое-где в колоннах раздался насмешливый шепоток: смотрите-ка, этот царский холуй поднимается на трибуну. Он хочет говорить.

Что это? Ирония судьбы, насмешка истории? Они, финны, должны стоять навытяжку и слушать человека, который и по-фински то говорит коряво. И он еще осмеливается говорить им о родине, хотя сам предал свою страну и стал прислуживать притеснителям Финляндии. Да и теперь он, наверное, действует в интересах царской фамилии. В мыслях Армаса Арениуса проносилось все, что ему довелось слышать о Маннергейме.

И где они только выискали этого прославившегося своей жестокостью генерала, палача поляков? Тридцать лет прослужил он в России при царском дворе. Где же он был тогда, когда сыны Финляндии боролись за независимость страны? И что станется с независимостью, если эти генералы сумеют осуществить свои цели и, если в России восстановится царская власть?

— Дорокие екери... Я прифетствую вас... с прибытием на родину!.. В такой время, когда судьба страни... Мы долшны создать... великий Финляндия...

Вдоль улиц заснеженной Ваазы стояли рабочие, провожая марширующих егерей сердитыми, обвиняющими взглядами. Пристыженный этими немыми упреками, Армас опустил глаза и закусил губу.

Еще на пути в Ваазу экипаж «Сампо» пытался взорвать ледокол и вывести из строя машины на обоих грузовых судах, но попытка не удалась, и виновные были задержаны. Четырнадцать машинистов и матросов. Что с ними теперь будет? Почувствовав на себе чей-то ненавидящий взгляд, Армас вдруг вспомнил об этом случае на море. «Без страха, с такой готовностью против неравной силы», — с удивлением подумал молодой Арениус.

Руководство егерей добивалось приема у сенатора Ренвалла. Наконец тот принял их. Три представителя оставили ему заявление о том, что егеря не желают подчиняться русскому генералитету. Егеря выставили требование, чтобы прибывшее из Либавы пополнение было сосредоточено в одной воинской части, например в составе одного батальона, со своими командирами. Они уже выдвинули их из своей среды, теперь оставалось только официально узаконить командный состав.

Сенаторы были обескуражены подобным заявлением. Это щекотливое обстоятельство сразу омрачило радость встречи: на егерей возлагались большие надежды. Хейкки Ренвалл уже в который раз терпеливо разъяснял:

— Поймите, уважаемые господа, другого выхода сейчас нет. У нас нет своих генералов. Они либо русские, либо шведы. Приходится довольствоваться тем, что имеем. Когда из вашей среды выдвинутся люди, мы будем это только приветствовать. И мы уверены, что у нас скоро вырастут свои генералы... А пока их нет.

Егеря слушали его очень серьезно. Это были статные молодые парни, подтянутые, стройные, с отличной воинской выправкой. В них чувствовалась немецкая военная школа. Слова Ренвалла производили на них двоякое впечатление — и нравились и злили одновременно. По их лицам можно было понять, о чем они думают.

Конечно, скоро они станут военачальниками и генералами новой, восходящей Финляндии. Тогда этим старикам придется посторониться. Но разве нельзя пригласить сейчас главнокомандующего из Германии?

— Видите ли, — усмехнулся Ренвалл. — Вопрос сложный. Во всяком случае пока принято такое решение, и с ним придется согласиться. Повторяю — вопрос очень сложный.

Он обещал поговорить по этому поводу с Маннергеймом, но заранее просил егерей быть лояльными.

Представители егерей ушли ни с чем, едва сдерживая злобу.

На следующий день сенаторы собрались в ставке в Сейняеки. Там у них было большое совещание с главнокомандующим. Обсуждались в подробностях различные военные вопросы, и сенаторы не могли не заметить, что Маннергейм все время старался оттеснить их от решения наиболее важных вопросов, но, тем не менее, они сумели обо всем договориться, и после окончания деловой части Маннергейм пригласил своих гостей на обед.

Ренвалл подошел к Маннергейму и сказал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Маннергейм кивнул в ответ, и они прошли в спальный вагон генерала. Главнокомандующий скинул с плеч длинную синевато-серую шинель и предложил сенатору сесть.

— «Видите ли, вопрос касается егерей, — начал Ренвалл без лишних разговоров.

Из уважения к генералу он говорил по-шведски, чтобы Маннергейму было легче объясняться.

«Опять егеря!» Это стало уже не на шутку раздражать генерала.

— Они просили меня поговорить с вами по одному делу, которое считают весьма важным. Относительно их использования на фронте. Как бы вам сказать... Суть просьбы, собственно, в том, что егеря просятся в бой, но только в составе одной егерской воинской части... И еще... я должен вам сказать прямо, что они не желают оставаться под началом прежних русских...

Маннергейм резко оборвал Ренвалла:

— Разве сенат больше доверяет им, нежели главнокомандующему?

— Нет, что вы! Вопрос вовсе не в этом.

— В таком случае позвольте мне решать эти дела... Сопливые мальчишки! — генерал даже не пытался сдерживать своего возмущения. — Пару лет пробыли на выучке у немцев и возомнили о себе черт знает что. А сами еще и пороху не нюхали!

— Они только просили меня довести это их пожелание до вашего сведения. А может, все-таки стоит встретиться с их представителями?

— Это не в моей манере. Как главнокомандующий, я буду решать все военные вопросы лично. И егеря в этом смысле не исключение.

— Досадно. Не хотелось бы обострять отношений. И потом... мы тоже должны понимать их. Они и так испытывают некоторую горечь.

— Я не понимаю такой горечи, когда только что вылупившиеся прапорщики и сержанты начинают поучать главнокомандующего.

— И все-таки егеря составляют значительную силу. Не зря же их учили.

— Именно поэтому их и надо использовать самым разумным образом, в качестве инструкторов и командиров в различных частях. — Маннергейм говорил повышенным тоном, чеканя каждое слово, будто диктовал приказ. — Как можно использовать в составе одного батальона такую командную силу?! Это было бы по меньшей мере глупо. Как, кстати говоря, столь же глупо и то, что они уже наперед поделили между собой командирские места. Подобные вопросы находятся только в компетенции главнокомандующего. И только его. И даже сенат не должен в это вмешиваться. Простите, но таков порядок.

— Ну, если вы даже не хотите... — оскорбленно произнес Ренвалл и поднялся.

Маннергейм, видимо, и сам заметил, что говорил слишком повелительным тоном. Поэтому он счел нужным еще раз извиниться.

— Простите, если я был резок. Но это постоянное вмешательство в военные дела...

— Мы можем и не вмешиваться. Но тогда... нам, вероятно, придется принять еще кое-какие решения.

Между сенаторами однажды уже обсуждался вопрос о возможной замене главнокомандующего. И Маннергейм знал, как охотно принял бы этот пост Вильгельм Чеслев, которого егеря наверняка поддержали бы. Поэтому Маннергейм счел сейчас благоразумным пойти на некоторые уступки.

— Мы оба немного погорячились, не так ли? —примирительно произнес он, обращаясь к Ренваллу. — Действительно, отчего бы нам не встретиться с егерями и не выслушать, чего они желают. Но, однако, пора к столу, там нас уже ждут.