Юкка лежал на стульях возле печки рядом с Карпакко. В комнате было тихо. Слышалось только ровное дыхание спящих да монотонное тиканье старинных стенных часов. «Надо бы письмо домой написать», — подумалось Ялонену.

Ночью все проснулись от жуткого крика и испуганно повскакивали. Крик раздался из того угла, где спали старик Анстэн и Кавандер. В темноте слышалось прерывистое дыхание и взволнованный, задыхающийся голос:

— Стреляйте же, сволочи!.. Чего тянете?!

Так мог кричать только человек, доведенный до крайнего отчаяния. Потом послышались тяжелые вздохи, какая-то возня, словно кто-то боролся в темноте, и приглушенный плач.

— Зажгите лампу, — сказал Юкка.

Ману нащупал лампу и зажег ее. И когда слабый огонек осветил комнату, все увидели Кавандера сидящим на постели. Он тревожно оглядывался и вздрагивал, волосы его были взъерошены, а глаза, расширенные от ужаса, казались почти круглыми, Анстэн держал его за руку, уговаривая:

— Успокойся, дружище... Успокойся...

Вид у Кавандера был страшный. Он дрожал каждым мускулом, а глаза лихорадочно бегали. Взгляд был тупым, бессмысленным. Казалось, им владеет одно желание — спрятаться куда-нибудь.

— Кончайте скорее... не мучайте! Чего тянете? — произнес Кавандер, с трудом выдавливая из себя слова, уже потише.

Внезапно он вырвался из рук Анстэна, схватил одеяло и натянул его до самых глаз.

Карпакко и Фингерус поднялись со своих мест и босиком по холодному полу прошлепали к Кавандеру. Тот следил за ними с неописуемым ужасом. Потом вскочил на ноги и рванулся к двери, но его силой удержали:

— Что с тобой?.. Успокойся... Успокойся...

— Эмели, это же мы, свои... Или не узнаешь?

Знакомые голоса подействовали на Кавандера успокаивающе. Его уложили в постель, и он неподвижно лежал на спине, уставившись в потолок. Дышал он по-прежнему тяжело, но уже не дрожал... Приступ кошмара стал понемногу проходить.

Время от времени красногвардейцы с тревогой поглядывали на Кавандера: «Чего ему там мерещится?» В конце концов было решено, что Кавандера следует отправить с кем-нибудь в Турку.

— Может, ты поедешь? — обратился Юкка к Карпакко. Тот охотно согласился.

Кайя сидела одна возле остывающей плиты. Ребята уже спали, а она штопала Юкке шерстяные носки. В кругу желтого абажура, подвешенного под самый потолок, жужжа, металась муха. «Откуда она взялась в зимнее время?» — подумала Кайя. Тень от мухи скользила по потолку темным пятном. Широким большим кругом отбрасывалась и тень от абажура.

Кавандеры жили в этом же доме, внизу, под ними. Беднягу привезли вчера с фронта домой. У него с головой не все в порядке. Как это ужасно! Значит, там нелегко, хотя Юкка и пишет, что все хорошо... Карпакко заходил вчера передать от него привет и тоже сказал, что Юкка жив-здоров. При этих словах Кайя усмехнулась. Уж она-то знает, что у Юкки, конечно, частенько покалывает в груди, как и дома.

Кайе было жаль семью Кавандера. Несчастный! Как откроет рот, так и понес какую-то чушь, а иногда — подумать только! — говорит, что побывал в аду.

Карпакко обещал еще зайти к Ялоненам за бельем и за теплыми носками для Юкки. Он просил привезти это. «Вы только соберите, а уж я-то довезу, — смеялся Карпакко. — С оказией дойдет и письмо».

Вот Кайя и просидела целый вечер, собирая мужу белье и штопая носки. Потом она придвинула стол поближе к плите, чтобы было потеплее, и принялась за письмо.

«Дорогой Юкка. Привет тебе от всех нас. Мы все здоровы и живем неплохо. Только бы вы там выдержали. В штабе нам сказали, что если будет туго, то нас переведут куда-нибудь в безопасное место. У Кавандера дело плохо. Жалко и его и Ауне. Куда она теперь с детьми денется, если Эмели не поправится?.. Вы-то хоть бы в живых остались. Мы ждем каждый день вестей с фронта, но новости пока не радуют...»

Кайя еще о многом написала. Рассказала, что с продуктами теперь стало получше. Но ни словом не обмолвилась о том, что каждый вечер она молится за него и за всех них. Юкка этого не любил.

Айни, наверно, тоже пишет сейчас письмо своему Яли, да и многие другие жены пишут. Только Эстери Карпакко на этот раз не надо писать. Она и так наговорится со своим Аукусти. Рэте тоже не надо писать писем, потому что ее Энокки не пошел на фронт.

Еще вчера женщины с их двора зло. издевались над Рэтой. Та приходила по делам в Раунистула, и Кайе даже сейчас неловко вспоминать, какой шум и крик поднялся во дворе. Женщины кричали, как на базаре, а уж язычки-то у них острые.

Но и Рэта за словом в карман не полезет. Она тоже кричала на весь двор:

— Пусть идут те, кому хочется. А мой Энокки не такой, он со всякими негодяями не водится!

— Вот-вот! Уж ты-то своего Энокки от всех бед сбережешь. Посади его лучше себе под юбку, — насмешливо кричала в ответ Эмма Оваскайнен.

— И сберегу, и не пущу его никуда. Мой Энокки не хуже других. Мужчина как мужчина, такой же, как и все.

— Мужчина!.. — презрительно фыркнула Эмма. — Тоже мне мужчина... Тьфу, только и есть-то мужского, что штаны. Ему бы юбку носить, твоему Энокки!

— Юбку! Ишь ты... Это вы все от зависти кричите. Энокки вам как бельмо на глазу. А все потому, что Энокки умеет держаться, а не лезет в драку, как ваши петухи...

— Охо-хо!.. Энокки умеет!.. Да сказать ли тебе, что он умеет?

— Скажи ей, скажи, — подзадоривали Эмму женщины, обступившие их с Рэтой.

— Сказала бы, да не стоит. А то Рэта, чего доброго, разнюнится. Или еще побежит жаловаться своему Энокки...

— И побегу. И он вам еще покажет...

Кайя отложила письмо в сторону, решив дописать его завтра.

В душу Айни понемногу стала заползать тревога.

Уже с осени Айни частенько со страхом задумывалась над тем, что же будет, если она останется одна. «Как я буду жить без Яли?»

Столько лет промучилась одна с ребенком. Ей казалось, что новой разлуки она не перенесет. Но расстаться пришлось, и именно тогда, когда жилось так хорошо и дружно. После рождения второго ребенка Яли стал особенно внимательным и заботливым. И вот его нет дома уже много недель, и Айни чувствовала, как в ней нарастает гнетущая тоска. В голову лезли всякие мысли.

Снова и снова Айни перебирала в памяти все, что они пережили вместе с Яли. Воспоминания доставляли хоть какое-то облегчение, и не было вечера, чтобы она не вспомнила о муже и их прежней любви. Только сейчас она по-настоящему оценила, каким большим счастьем было для нее жить вместе с Яли и как сильно она его любит. Особенно остро это чувствовалось теперь, когда его не было с ней. Айни даже упрекала себя за то, что не умела ценить свое счастье, когда Яли был рядом, когда он каждый вечер приходил с работы домой. Тогда это казалось таким привычным. Думалось, что же тут особенного? А теперь... Айни всегда любила Яли. Но именно теперь она по-настоящему полно ощутила свою любовь, когда по вечерам упорно ждала Яли домой, зная, что сегодня он еще не придет... Зато всегда оставалась надежда на завтра.

Айни теперь часто бывала у родителей Яли на Корппола-горе. Старики Висанены помогали ей присмотреть за детьми, да и вместе им было веселее. Айни возилась с ребятишками и старалась шутить, тая ото всех свою грусть, но Ялонены отлично понимали, отчего у невестки такие печальные глаза.

Айни слышала, что Карпакко приехал на побывку домой. И сегодня она просидела целый вечер у Эстери, ожидая Аукусти, ушедшего куда-то по делам. Ей бы уже пора к старикам, в муммола, как дети называли дом бабушки, от слова «муммо» — бабушка. Скоро надо детишек укладывать в постель, но уходить не хотелось. Айни нужно повидаться с Аукусти, расспросить его обо всем и самой, своими ушами услышать, как там Яли и скоро ли они вернутся домой.

Но Аукусти задерживался. «Куда же он запропастился?» — удивлялась и Эссу. Ведь сегодня они собрались погулять.

— Куда?

— В Рабочий дом.

— А что там сегодня?

— Вечер должен быть. И танцы.

— Танцы во время войны? — удивленно переспросила Айни.

— А что такого, — засмеялась Эстери. — Молодые любят потанцевать и повеселиться даже во время войны.

Эстери старательно наглаживала платье. Она была изобретательна на выдумки, и большая мастерица перешивать старое на новый лад. Эссу взмахнула в воздухе отглаженным платьем, и Айни не могла не похвалить искусную рукодельницу. Эссу это было так приятно, что от удовольствия у нее даже порозовели щеки. Обновка нравилась ей и самой: перелицованное старенькое синее платье выглядело совсем недурно в сочетании со вставкой из серой шерсти.

Айни наряды в последнее время совершенно не интересовали. Она думала только о Яли. Эссу, конечно, легче, она всегда может быть уверена в своем Аукусти. А Яли не такой, он не похож на других. И как на грех девушки заглядываются именно на таких парней, как Яли, — веселых, красивых, общительных. Айни знала об этом и в душе даже гордилась тем, что у нее такой интересный муж. Правда, это же доставляло ей и огорчения. Особенно когда Айни видела, как забавно Яли умел смешить девушек и как весело они хохотали, собравшись вокруг него в Рабочем доме. Айни ревниво замечала, что молодые женщины поглядывали на Яли лукаво, а щеки у них невольно рдели. В такие минуты Айни откровенно ревновала своего Яли ко всем и ко всему на свете. В такие минуты она готова была уйти из Рабочего дома и увести с собой Яли, чтобы он улыбался только ей одной. Но Айни старалась не показывать своей ревности, и тогда она завидовала Эстери, что ее Аукусти — человек совсем иного склада, серьезный и даже чуть грубоватый. Эстери никогда не придется его ревновать.

Догадливая Эстери словно прочитала мысли Айни и неожиданно для нее проговорила:

— Да ты не беспокойся. Никуда твой Яли не денется.

При этих словах Эстери бросила на Айни испытующий взгляд, как бы предлагая ей поделиться думами и раскрыть свою душу, но тут же сама перевела разговор на другое.

— Слушай, Айни, а может, и ты пойдешь с нами?

— Нет. нет.

— Знаешь, одолжи-ка мне тогда свой голубой шарф. Тот, с серыми кистями.

Эстери любила пощеголять нарядами, и платья Айни были ей впору, хотя та и была чуточку повыше ее.

Свисавшие на лоб завитушки делали Эстери похожей на девчонку, придавая ее круглому лицу мягкое доброе выражение. Эссу была сегодня в хорошем настроении, и улыбка то и дело озаряла ее лицо.

— Правда, дай мне на вечерок свою шаль. Только принеси ее, пока Аукусти не пришел. Раз своей нету, так хоть в чужой покрасуюсь.

Айни ушла на свою половину и пробыла там довольно долго.

За это время Аукусти вернулся домой, и Эссу успела шепнуть ему на ухо:

— Не рассказывай Айни ничего такого про Яли, если что и было. Девка и так нервничает, извелась вся.

— А что мне рассказывать, — буркнул в ответ Аукусти.

Вскоре пришла Айни. Они пили кофе и беседовали. Аукусти рассказывал, как им живется на фронте. Айни интересно было узнать новости про Яли и Юкку, своего брата.

— Ходите ли вы там на танцы? — вдруг спросила Айни.

Эссу многозначительно взглянула на мужа, мол, не оплошай, помни, что я тебе говорила. Аукусти сидел, облокотившись о стол и обхватив голову большими ладонями. Потом он резко откинулся на спинку стула и обозленно заговорил:

— Иногда случается и потанцевать... Когда белые заводят свою музыку. Только охота быстро отпадает, да и ноги можно потерять... У милиционера Туулиахо, например, охота уже отпала. Не танцуется, я думаю, больше, и тому парню из Хельсинки, которому пуля угодила в мягкое место, как раз пониже спины... Или вот еще Ярвинен. Ярвинена-то вы, наверно, знаете?

Еще бы. В Турку многие хорошо знали красивого, стройного парня. А теперь он лежит, тяжело раненный, и возможно, ему придется навсегда распрощаться с ногой.

Время клонилось к вечеру, и Эстери с Аукусти пора уже было идти в Рабочий дом. Аукусти недовольно смотрел, как Эстери, стоя перед зеркалом, повязывала большую шерстяную шаль Айни.

— Что за привычка... — раздраженно проговорил Аукусти.

— Какая привычка? — переспросила Эстери.

— А такая, что вечно надо тянуть на себя что-нибудь с чужого плеча. Подумают еще люди, что у Аукусти Карпакко баба вечно в чужом ходит. И мужа заодно ругнут, мол, одну жену одеть не может...

— Как это, между прочим, и есть, — бойко вставила Эстери и задорно подмигнула Айни. — А оттого, что люди языками чешут, у меня голова не болит.

— Ну, ладно, ладно, пошли, пока не рассорились.

— Пошли, я готова, — отозвалась Эстери и повисла на руке у Аукусти.

Айни было с ними по пути, и они втроем спустились с горы. На развилке дороги Айни распрощалась с четой Карпакко и направилась на Корппола-гору. Эссу и Аукусти быстро и дружно зашагали к Рабочему дому, как, бывало, раньше, в старые мирные времена.

— А ведь и правда, — ухватилась Эстери за начатый разговор. — Вы, нынешние мужья, женам и нарядов-то купить не можете.

— Нынешние мужья, — передразнил ее Аукусти. — Тебе этого не понять, что ваши нынешние мужья делают и какой ценой. А если бы понимала, то не болтала бы глупости.

— Да ладно тебе, любишь ты поворчать...

— Сама и виновата, вечно зубоскалишь. Лучше подумала бы... что станут надевать на себя вдовы и сироты, когда кончится эта война. Кто о них позаботится? А мы как-нибудь обойдемся. Если живы будем. А если нет, так и нарядов не надо...

Эстери примолкла. Внезапно ей пришла в голову страшная мысль. Действительно, ведь ее Аукусти тоже может не вернуться. Что же тогда? Она покрепче прижалась к мужу и испуганно взглянула на него, тоже заметно взволнованного разговором. Меховая шапка Аукусти была надвинута на левое ухо. Вечер был морозный, и уши пощипывало.

Танцев в Рабочем доме сегодня не было. Завтра состоятся похороны красногвардейцев, погибших на фронте. Вечер поэтому был отменен.