Соотношение сил в дни забастовки сложилось в пользу рабочих, но этот перевес не был использован с достаточной энергией и целеустремленностью. Всеобщая забастовка пронеслась подобно урагану, захватившему всю страну. Целую неделю, с 13 по 19 ноября, бушевал этот ураган, и когда он прошел, все вокруг, как бывает после бури, показалось иным, преображенным. Порывы ветра свободы всколыхнули и тех, кто еще пребывал в спячке. И в то же время они напугали всех, кто готовился нанести рабочему классу неожиданный удар, заставили их поторопиться.

Обстановка становилась все напряженнее. Рабочие Турку были возмущены до глубины души: всеобщую забастовку вдруг ни с того ни с сего объявили законченной в тот момент, когда надо было продолжать борьбу и смело пойти вперед, как это сделали в России.

Юкка видел, как ходили желваки на угрюмых лицах рабочих. Да и у него самого на душе было горько: «И зачем только мы сложили оружие?»

Аукусти отнес винтовку в штаб Красной гвардии, как было приказано.

— Перкеле, что вы тут наделали!.. — возмущался он.

— Ты о чем? — спросил Анстэн.

— Да дело-то до конца не довели, сорвали!..

— Пришло распоряжение из Хельсинки.

— Это ничего не меняет. Как бы там ни было, а надо было держаться. Надо было набраться терпения. Буржуев можно было держать в узде, надо было показать им, на что способны рабочие, нужно было сменить порядок в стране.,.

Аукусти рассматривал свою винтовку и не спешил сдавать ее.

— Порядок сменится, когда сменят, — ответил Анстэн.

— Да кто же его менять-то будет, как не мы сами?

Анстэн достал из кармана платок и, сняв очки, начал вытирать глаза: Аукусти-то он успокаивает, а самому тоже обидно...

— Теперь уже ничем не поможешь. Что сделано — то сделано.

— Конечно, — проворчал Аукусти. — После драки кулаками не машут. Но ты еще увидишь, как дорого обойдется нам это. Увидишь. Нам достанется, и еще как!

— Не думаю.

В связи с прекращением забастовки в Рабочем доме состоялся массовый митинг, на котором присутствовали и представители буржуазии. Один из них, из «Ууси-Аура», даже выступил от имени своей газеты. Он поблагодарил рабочих за то, что они догадались положить конец такому прискорбному явлению и не дали увлечь себя на путь «анархии и насилия».

— Почтенная публика, товарищи рабочие! — витийствовал он, поминутно вытирая губы большим носовым платком. — Шаг за шагом рушатся в нашей стране оковы гнета и насилия. Благодаря демократии достигнуты большие успехи. По пути преобразований мы придем ко всеобщему счастью, когда не будет ни угнетения, ни насилия. Если только... — Оратор кашлянул и снова утерся платком. — Да... если только мы сумеем избежать хаоса и не скатился к анархии. Постепенно, шаг за шагом наступит время, когда каждый за свой умеренный труд будет получать умеренные средства к существованию.

Карпакко слушал оратора, кривя губы в иронической улыбке.

— Что же, по мнению господ, означают эти «умеренные средства к существованию» у рабочего? — шепнул он Ялонену.

— Праведниками они умеют прикидываться! Таким елейным голоском опять запели. Посмотрим, надолго ли их хватит. И этот, как придет к себе в редакцию, небось засядет писать злобные статейки... Мол, «сильная власть» нужна, мол, нужно восстановить порядок.

Речей было много. В конце собрания, весь зал с воодушевлением пел «Виден уже берег тот дальний»...

То же самое происходило и в Хельсинки. Комула встретил на улице старого товарища по партии кооперативного деятеля Вяйне Таннера.

Таннер был членом партийного совета, и Комула рад был поговорить с ним.

Каково же было его удивление, когда он услышал от Вяйне, что тот не знает и знать не желает, какие вопросы обсуждались в партийном совете.

— Как же так? Там теперь верх берут силтасаарцы. А это — публика страшно скандальная. Называют они себя сторонниками действия. Будто другие совсем бездействуют.

— Но ведь участвовать в работе совета все равно надо, как бы там дела ни обстояли, — возразил Комула.

— Не обязательно, — усмехнулся Вяйне, сузив свои лисьи глазки. — Совсем не обязательно лезть на рожон.

Они пошли по улице Теленкату. Вяйне направлялся на заседание правления кооперативного общества «Элапто», и Комула несколько кварталов прошел вместе с ним.

— Я придерживаюсь такой точки зрения, — объяснял Вяйне. — Общественная жизнь — вроде брака. Неудачного брака, когда любви уже нет, а жить вместе приходится. Взаимоотношения рабочего класса и буржуазии похожи на такой брак... Брак, который никак не расторгнешь, где не может быть развода. — И Вяйне самодовольно улыбнулся.

— Забавное сравнение, — согласился Комула. — Только его можно логически продолжить: иногда лучше овдоветь, чем мучиться в браке, который стал невыносимым. Правды?

— Не знаю, не пробовал. Но наша общественная жизнь — это такой брак, в котором нет иного выхода, кроме как приспосабливаться друг к другу и жить. С маленькими уступками с той и с другой стороны.

— Глупый пример, — ответил Комула резко.

— Каждый волен поступать так, как ему подсказывают разум и совесть, — сказал Вяйне. — Я лично поберегу свои силы для более спокойных времен.

— Побережешь силы? — Комула посмотрел на Таннера, не понимая, что тот имеет в виду. Разве может человек, вступивший в боевые ряды рабочего класса, в самый острый момент отойти в сторону, чтобы сберечь свои силы? Что же это такое?

— Да, да, — ухмыльнулся Вяйне. — Пусть другие попробуют, если надеются что-нибудь выгадать. А я выхожу из игры и вообще думаю уехать в деревню.

Комула посмотрел на толстую шею семенившего рядом с ним кооператора. Уехать? Не ослышался ли он?

— Да, да, в деревню, — подтвердил Таннер. — И тебе, братец, тоже посоветовал бы держаться подальше от той анархической каши, которую заваривают силтасаарцы.

Комуле стало противно, и он поспешил уйти. Они разошлись, едва кивнув друг другу на прощание. Комула торопливо зашагал вниз по улице. Как же он не догадался сразу отрезать: «Вот и хорошо, если такие людишки, как ты, отойдут в сторону. От вас, кроме вреда, ничего пет». Еще и в редакции Комула думал о словах Таннера.

И все-таки тогда Комула не поверил бы, если бы ему сказали, что спустя полгода этот человек поможет вторгшимся в страну немцам и финской буржуазии сломить сопротивление рабочих и будет обливать грязью Красную гвардию.

Недовольство, охватившее рабочих, было настолько сильным, что руководство социал-демократической партии вынуждено было созвать чрезвычайную партийную конференцию для обсуждения сложившегося в стране положения.

Конференция состоялась в середине ноября. Ялонен и Юнтунен были в числе делегатов от Турку.

Карпакко и Кярияйнен решили зайти в редакцию, чтобы передать Юнтунену наказ от рабочих верфи и сказать, что они, рабочие, думают о положении в стране.

Эма сидел в сторонке и молчал, а Аукусти неторопливо излагал дело, с которым они пришли, секретарю редакции.

— Видишь, как оно получается. Ведь буржуй-то тогда и начинает по-настоящему лютовать, когда идет на подлости... Тогда он начинает прижимать во всем. Нашему брату рабочему приходится все брать с бою — даже чтобы в бане попариться...

— Неужели? — удивился Юнтунен.

— Да, представь себе... На прошлой неделе нас хотели без бани оставить. Ну нет, сказали мы, этот номер не пройдет.

И Карпакко стал рассказывать, как было дело. Рассказывал оп обстоятельно со всеми подробностями, внимательно следя за выражением лица секретаря. Юнтунен слушал его, улыбаясь.

— Так вот, раз уж вы будете на конференции, то передайте там руководству, что вора надеть на буржуев намордники. А то они совсем обнаглели...

— Да и насчет бани не забудьте сказать... — вставил Кярияйнен, видя, что Юнтунен делает какие-то записи. — Нечестную игру они ведут...

Изложив свое дело, Аукусти и Эма собрались уходить, но в дверях столкнулись с Ялоненом — видно, опять с заметкой пришел.

Аукусти стал объяснять:

— Вот зашли напутствовать вас, уезжающих в Хельсинки.

— Хорошее дело, — улыбнулся Юкка. — А ты, сдается мне, считаешь, что я против драки. Нет, брат, ошибаешься. Только толку будет больше, если выступить дисциплинированно, когда это организованная борьба всего рабочего класса, а не какая-то там стычка.

— Ну конечно, — согласился Аукусти, — во всяких там тактиках я не разбираюсь.

— Без тактики нельзя. Для этого мы опять собираемся на совещание, чтобы выработать правильную тактику. А ты в любое дело лезешь с кулаками, бузишь, угрожаешь. Так не годится.

— Вот она, моя тактика, вот. — Карпакко поднял свой внушительный кулак и грозно потряс им. — Рабочему человеку никакой другой тактики не нужно. Кулак и винтовка — вот что нужно. Верно, Эма? — обернулся он к Кярияйнену.

Эма закивал головой, и его взъерошенные волосы еще больше разлохматились. Он с нескрываемым восхищением смотрел на Аукусти. Все рассмеялись.

— Так ты из-за какой-нибудь ерунды в тюрьму угодишь, — сказал Юкка, улыбаясь: прямота и смелость Аукусти ему тоже нравились.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала, Аукусти в тюрьму упрятать не так-то легко, до тех пор, во всяком случае, пока он честно стоит за народное дело, — заявил Карпакко гордо.

— Все это так. Но господа — публика каверзная. С ними шутки опасны.

— Я с ними шутить и не собираюсь, — ответил Аукусти и сделал рукой успокаивающий жест: не беспокойтесь, Аукусти Карпакко знает, что делает.

— Ну, ну...

В дверях Карпакко еще раз обернулся:

— Да, передайте там привет товарищу Комуле.

В душе Аукусти вынужден был признать, что Ялонен, конечно, прав. Но все равно иногда полезно бывает пустить в ход физическую силу. Карпакко рассмеялся, вспомнив, как он поднес свой кулак под нос Ратикайнену, владельцу бани, и как тот побледнел. Аукусти стал рассказывать Кярияйнену об этом происшествии, хотя тот знал историю с баней не хуже его самого.

К этому делу опять был причастен Арениус. Это он подговорил владельцев бань. Дескать, поскольку у рабочих забастовка, работать они не желают, незачем для них и бани топить. Ратикайнен не совсем понял, почему именно он должен нести убытки. Но Арениус пообещал возместить убытки.

И вот когда в субботу рабочие с узелками пришли в баню, оказалось, что ее не топили. А известно, что именно тогда и начинается нестерпимый зуд по всему телу, когда возвращаешься из бани, не попарившись, с сухим веником под мышкой. Рабочие разозлились и отправились прямо домой к Ратикайнену. Конечно, можно было бы пойти в другую баню, но. Карпакко считал, что господам нельзя уступать ни в чем, и решил, что они должны добиться своего.

— Чтоб сию же минуту баня была затоплена, не то пеняй на себя... Вот возьмем, да как подпустим красного петуха под крышу, — пригрозил владельцу бани Карпакко, глядя на старика таким свирепым взглядом, что у того щеки стали белыми как мел. — Это наше общее решение. А попутно мы можем пустить на ветер и кое-что другое. Понимаешь?

Ратикайнен, дрожа, начал объяснять, что произошло, очевидно, недоразумение, что баня, конечно, будет затоплена, он сам сейчас пойдет и обо всем распорядится.

И старик чуть ли не бегом поспешил-в баню. Но в душе он весь кипел от негодования. Он решил запомнить этого долговязого, что был у рабочих за главаря и посмел угрожать ему.