Совсем мало осталось радостен у рабочего человека: разве что вечера в Рабочем доме. Особым успехом среди рабочих пользовались сатирические куплеты о Керенском, Распутине, о буржуях и спекулянтах, о германском императоре Вильгельме II... Баня тоже скрашивала жизнь: залезешь на полок, и все обиды и заботы на время забываются, и на душе становится вроде веселее.

Аукусти долго выпаривал веник, вдыхая душистый запах березовых листьев. Потом, улыбаясь, стал оглядывать полок.

— Так-так, сколько же вас там? Один, два, три, Ювонен — четвертый, Оску — пятый, я — шестой... Значит, шесть шаек будет в самый раз...

— Да ну тебя к черту, Аукусти... Здесь пару и так хватает. Мы же не в пивной... Это там по кружке на брата...

Но Аукусти уже принялся поддавать пару. Шайку за шайкой выплескивал он горячую воду на раскаленные камни, и каждый раз из печи густым облаком вылетал пар. Злой и жгучий, он лизал черный потолок и обволакивал тело жаром. Кто-то, не вытерпев, ругаясь, полез вниз с полка.

— Давай залезай сам. Потом подбросим, — кричали сверху.

Аукусти поднялся на полок, и оттуда вскоре послышалось яростное шлепанье веника по голому телу и довольное кряхтенье.

— Ух, ух! Здорово! Ух, ух! Вот что вшей убивает... и от хвори исцеляет...

В парилку юркнул вертлявый мужичонка с острым носом и быстрыми глазами. Это был Эма Кярияйнен, известный зубоскал.

— Привет, работяги! — весело поздоровался он и сразу же принялся крыть матом господ: — Вот им, пусть понюхают.... Все они любят сидеть на шее рабочего человека... Верно я говорю? — и Кярияйнен, подмигнув соседу, полез с шайкой наверх.

— Эй, приятель, потеснись чуток, — сказал он, протискиваясь на полок. — Перкеле, везде нечистая игра. Врачу нужно, чтобы люди больше болели, тогда у него будет и работа, и доход. Судья не против, чтобы преступлений и преступников было побольше. А хозяин ломбарда рад, что голод заставляет рабочих тащить к нему последнее барахлишко!

Кярияйнен вздохнул с загадочным видом:

— Да-a, вон оно какое дело. Господа-то наши скоро и пар будут выдавать по карточкам. Говорят, предложение уже внесли в сейм. — И он толкнул локтем соседа в бок.

— Ну? Уже и предложение внесено?

— Да ведь и сейма-то нет.

— Точно. Разогнали говорильню.

— Керенский сказал: «Марш по домам вся компания, коли не умеете прилично вести себя».

— Все это наши господа. Занялись своей дипломатией и все дело сорвали, — рассуждал Анстэн. — Всё в Питер ездили, нашептывали там, что закон о власти, мол, ни к черту не годится, не нужно, мол, никакой самостоятельности, как сидели, так будем спокойно сидеть в санях России... У господ своя диктатура...

— Какая это дура? — спросил Кярияйнен.

— Диктатура. Что ты, не слышал?

— А что это такое?

— Знаешь, брось дурака валять.

Сверху опять послышался голос Карпакко.

— Эй, там... Поддайте-ка еще пару, пока он без карточек.

— Да, да, плесни-ка, да побольше, а то здесь недолго и замерзнуть. Холодно, как на Северном полюсе, — поддержал Кярияйнен, спускаясь на ступеньку ниже.

Внизу поддали пару и стали торопить:

— Давайте там побыстрей, надо и другим попариться...

Аукусти уже оделся и собирал белье, когда в раздевалку ввалился Анстэн. Бессильно опустившись на корточки у стены, он долго не мог отдышаться.

— Мотор сдает, — пожаловался старик, держась рукой за грудь.

— Сердце, что ли?

— Сердце. Порой кажется, что вот-вот остановится.

— Тогда не надо так сильно париться, — посоветовал Карпакко.

— Да я теперь особенно и не парюсь. Разика четыре слазаю на полок, похлещусь веником... больше не могу.

— А в Красную гвардию небось вступил...

— А то как же, — усмехнулся старик и, помолчав, добавил: — От такого дела Анстэн в стороне не останется. Ведь для того я и трясусь на этой телеге жизни, чтобы быть в рядах пролетариев, когда они восстанут и установят свою власть...

Ни одно выступление рабочих Турку, сохранившееся в памяти старожилов города, не обходилось без участия Анстэна. Совсем молодым парнишкой он вступил в рабочее движение, а теперь считался ветераном его. Это был верный рядовой, который всегда на своем месте и на которого всегда можно положиться.

— Пролетарий всегда должен быть готов к борьбе, даже к вооруженной. Иначе власть капитала никогда не рухнет. Ни у нас и нигде. Ох-хо-хо, сходить, что ли, еще разок попариться...

— Да ты же только что жаловался на сердце.

— Авось выдержит. А то шея чешется, просто спасу нет. Словно чертенята на ней пляшут. Надо еще разок слазить...

Анстэн встал и поплелся в парилку.

— Чудак человек, парится так, что шкура со спины сползает, — сказал кто-то.

Энокки, по пояс голый, сосредоточенно уставился в одну точку.

— Эй, друг, о чем это ты задумался? — окликнул его сосед.

— Да я все о том... Правда это, будто скоро и пар будет по карточкам?

Сосед в глянул на Энокки, шутит он или всерьез говорит. Нет, Энокки не шутил.

— Верь ты брехне Кярияйнена, — буркнул Аукусти.

— Вот и я тоже думал... — оживился Энокки. — Как же это пар стали бы распределять по карточкам?..

Тойво посмеивался про себя: ну и простофиля этот Энокки. Сам он, наскоро помывшись, натягивал, как вообще все мальчишки, белье прямо на мокрое тело. Из своей одежды он уже вырос, подштанники были чуть ниже колен. Рукава рубахи тоже стали короткими. Одеваясь, Тойво думал о винтовке, которую мать спрягала куда-то. «Куда же она ее все-таки унесла?» «В сохранности будет», —сказала ему мать, но винтовку так и не отдала.

Во дворе дома (номер десять по улице Итяйнен было еще тихо, когда рано утром открылась дверь прачечной и Халоска пошла через двор домой. И сразу в угловом окошке второго этажа зажегся слабый желтоватый свет. Это значило, что скоро пять часов.

Халоска пришла будить Тойво. Парню надо успеть сходить в типографию и до работы распродать газеты. Бедный мальчик! Чуть ли не каждый день приходится вставать ни свет ни заря. Но что делать? Сеппо еще мал, а жить как-то нужно...

Сама Халоска стирала обычно по ночам: днем прачечной пользовались другие жильцы дома. А у нее стирки большие, огромные узлы приносит от заказчиков. Ночью она никому не мешает...

Халоска знала, что хозяйка дома, госпожа Розендаль, недовольна этим, но запретить не решалась. Поэтому Халоска охотнее ходила стирать к людям на дом.

Халоска затопила плиту сварить по чашке кофе. Скоро комната наполнилась приятным теплом.

Старик заворочался на своей кровати, закашлял. Кашлял он долго и надрывно. Потом сел на постели и закурил.

— На улице, кажется, опять ветер... — сказал он.

— Да, дует. А ты спи... — ласково сказала Сийри старику.

Среди мальчишек, уличных продавцов газет, Тойво пользовался уважением. Он никогда не лез без очереди, хотя ростом был выше и сильнее других. Наоборот, он всегда заступался за слабых.

Был среди ребят Рейска Эклунд, долговязый и худосочный парень, который целыми днями продавал газеты. Другие берут сто экземпляров, а Рейска берег вдвое больше.

Рейска считал главные улицы своей территорией и не пускал туда других мальчишек продавать газеты.

— Ты вчера был на Линнанкату, — пристал он к маленькому Вики Хумонену. — Разве я тебе не говорил, чтобы не смел появляться на этой улице!..

Рейска замахнулся на Вики, но тот отшатнулся.

— Не был я...

— Был. Смотри, собака, еще врет. Не отпирайся. Я слышал твой голос...

— А тебе какое дело, где Вики продает... — вмешался Тойво. Ему уже давно хотелось проучить этого длинношеего дылду, чтобы не командовал над всеми. — Не тронь Вики! — сказал он твердо.

— А почему бы и нет? — Рейска удивленно взглянул на Тойво.

— Потому что пожалеешь. Тронешь — по морде получишь.

— Смотри-ка, смотри-ка, сопляк! А ты кто такой?

Рейска презрительно захихикал. У него была привычка неожиданно дать оплеуху или больно дернуть за волосы. Он протянул руку и к Тойво.

— Убери свои лапы.

— А ну, заткнись, обезьяна.

— Это мы еще посмотрим...

Тойво стиснул зубы.

— Выйдем, если не трусишь...

Рейска не боялся Тойво, но знал, что ребята пойдут за ними, и, если Тойво придется туго, они бросятся ему на помощь. А стоит им навалиться на одного всей оравой, они даже взрослого мужчину изобьют. И Рейска побоялся выйти на улицу.

— Ну что ж... — И Тойво, как дикая кошка, кинулся на Рейску.

Тот отступил в угол прихожей, но это не помогло. Мальчишки весело хохотали, глядя, как он смешно и беспомощно размахивает длинными руками.

— Будешь еще трогать маленьких? Будешь?

Рейска забился в самый угол, стараясь прикрыть лицо локтями. Но напрасно: удары обрушивались то сверху, то снизу. Рейска отчаянно завопил.

Дверь типографии приоткрылась.

— Что за кавардак вы здесь устроили? А ну-ка, марш на улицу, деритесь там, — сердито крикнул управляющий конторой.

— Дяденька, помогите. Они бьют меня...

Рейска, всхлипывая, бросился к управляющему.

Ребята восторженно смотрели на Тойво.

— Больше он не посмеет, — радовался Вики, крутясь около Тойво.

Аукусти похвалил Тойво: «Молодец. Таких, как Рейска, надо учить, чтобы знали».

Одно время Карпакко увлекался борьбой и укладывал, бывало, на лопатки настоящих борцов. Его агитировали заняться боксом, но он не захотел. «Сплошное смертоубийство начнется, если я в раж войду, — сказал он. — Да и что за интерес другим морды кровавить». Но, подвыпив, он иногда не прочь был похвалиться кулаками.

Однажды они с Кярияйненом, удачно подработав на распиловке дров, завернули в пивную Ранта-торппа. За каждым столиком сидела веселая компания, шумно переговариваясь. Разговор шел о событиях в России, о забастовках, о продовольственном положении и о том, куда девалось вино. Торговля вином была запрещена. Даже пиво продавали не всегда. Но из-под полы спиртным торговали вовсю.

Вскоре между Карпакко и Кярияйненом завязался спор. Маленького роста, крепкий и жилистый, Кярияйнен любил похвастаться своей силой.

— Да какая у тебя силенка, — посмеивался Карпакко.

— Выходи на ринг... Увидишь.

— Эх ты, несчастный, — продолжал Карпакко. — Да если я тебе один раз вмажу, так от тебя одно мокрое место останется. Как сноп свалишься.

— Не хвались...

Наконец Аукусти заявил, что он кулаком с одного удара пробьет дверь.

Кярияйнен потребовал доказать это.

Карпакко обвел взглядом сидевших за соседними столами.

— Не стоит. Мы и так верим, — сказал кто-то, не зная даже, о чем идет речь.

— Нет, я спрашиваю, доказать? — снова рявкнул Карпакко.

— Конечно. Давай докажи хоть раз. А то все хвастаешься, — и Кярияйнен показал пальцем на дверь. — Пробьешь — я плачу. А не пробьешь — платишь сам...

— Почему я?

— Чтобы в другой раз не бахвалился.

— Ах, бахвалился! Перкеле, сейчас ты увидишь, погоди...

Кто-то пытался удержать Карпакко, но, оттолкнув руку, Аукусти шагнул к двери.

— Слушайте, парии, я пробью кулаком эту дверь. Идет?

— Давай... Да вдарь так, чтобы треск пошел...

Карпакко обернулся к Кярияйнену и спросил:

— А ты потом заплатишь за дверь?

— Конечно...

— Ладно... Если человек не верит иначе...

Карпакко ощупал покрашенную в зеленый цвет филенку и плотнее закрыл дверь. Затем поднес кулак вплотную к двери сделал шаг назад. Кулак, описав крутую дугу, прошел насквозь...

Все столпились, рассматривая пробитую филенку.

Услыхав треск, хозяйка пивной в испуге выбежала из своей комнаты:

— Боже мой! Никак опять дерутся?

— Ничего, хозяюшка, не волнуйтесь. Я заплачу, я рассчитаюсь за все, — успокоил ее Кярияйнен.

Домой Аукусти пришел изрядно пьяный. В голове шумело, по дороге он несколько раз порывался петь. Раненую руку он обвязал носовым платком.

Войдя в комнату, Аукусти увидел, что Эстери нет дома. И только теперь понял, в каком виде он явился домой. Опять хватил лишку!

Он решил хоть немного протрезвиться до прихода Эстери. Зачерпнув полный ковш воды и склонившись над помойным ведром, он стал поливать голову холодной водой.

Эстери уже в прихожей услышала, что в комнате льется вода. Она торопливо открыла дверь и увидела Аукусти, склонившегося над ведром.

— Эссу, милая, прости... — забормотал он пьяным голосом, — Эссу, не сердись... я прошу...

Вода лилась из ковша на затылок, стекала по волосам на шею. Весь пол был залит, и рубашка Аукусти была тоже насквозь мокрой.

— Опять нализался, — заворчала Эстери. — Ну неужели ты не можешь взять себя в руки?

— Да я же, Эссу, милая... Я ничего, кроме... не сердись, дорогая... Видишь ли, Эма иначе не верил... И я ему показал...

— Всякие Эма тебя поят. Не пил бы сам...

Карпакко чувствовал себя беспомощным и бессильным перед маленькой Эстери, когда она начинала ругать его или плакать.

— Эссу, милая... Не сердись... Я больше никогда не буду...

— Ах, больше не будешь. Который раз ты уже обещаешь?

Обычно такие заверения только сердили Эстери. Но сейчас... «Больше не буду». Упрашивает, как ребенок. И Эстери стало смешно.

— Иди сюда. Я оботру тебя. Еще простудишься...

— Я не... ерунда... не простужусь...

Эстери любила это огрубелое лицо, эти глубокие морщины на лбу, эти упрямые глаза, в которых часто вспыхивает гнев, но в которых никогда нет ни фальши, ни лжи.