Когда он пришел на следующее утро, Ленин сразу заметил, что солдат чем-то взволнован — настроение у него было приподнятое, глаза сияли.

— Что нового? Что-нибудь случилось?

— Видите ли, Владимир Ильич... Понимаете...

И связной стал рассказывать, что на всех военных кораблях подняты красные флаги. В городе, на казармах, тоже вывешены флаги. Весь народ в Хельсинки высыпал на улицы. Матросы вышли на демонстрацию с оружием, с оркестрами. На набережных вечерами полно людей. Митингуют, кричат: «Долой соглашателей!»...

— Эх, Владимир Ильич, если б вы видели...

— Да, да, это интересно. И очень важно, очень...

Ленин сел. Восхищенным взглядом он смотрел на солдата, простого человека из народа, который был так безгранично рад новым событиям.

— Скоро и наш час пробьет. Правда? — говорил Кардаев. — Скоро мы будем дома, увидим родных. Правда?

— Конечно. — Ленин встал. — Солдаты не потерпят издевательства над народом. Нет, не потерпят. Они встанут на защиту народа. Какое же это правительство, если оно угнетает свой народ и заставляет воевать? Такое правительство надо свергнуть. Не правда ли?

— Ясное дело. Ведь солдат, он тоже кое-что соображает. Теперь и солдату приходится мозгами шевелить. Время такое...

— Верно, время такое. Сначала надо обдумать, а потом только действовать. И притом хорошенько обдумать...

Оба весело рассмеялись. В глазах Ленина вспыхнули задорные искорки. Кардаев был рад, что они так хорошо понимают друг друга.

— Да, я вам привес письма. — Кардаев вытащил из внутреннего кармана пачку писем, собранных им в казармах и экипажах, где ему, как связному, приходилось часто бывать.

После ухода Кардаева Ленин долго в раздумье ходил по комнате.

Вся страна пришла в движение. В Петрограде идут демонстрации, рабочие требуют перехода власти к Советам. Крестьяне захватывают помещичьи земли, жгут усадьбы. Стоят сотни заводов и фабрик. Народ избирает в Советы большевиков. Буржуазия в страхе. Она замышляет сдать Петроград немцам. Керенский готовится бежать в Москву. Завтра в Хельсинки открывается конференция делегатов Балтфлота... Страна изнывает под гнетом империализма. Только революция может освободить ее и дать народу мир и землю, работу и хлеб... Да, час пробил.

Ленин написал письмо в Центральный Комитет партии: «Большевики должны взять власть». Затем продолжил работу над большой статьей «Марксизм и восстание».

«Нет, надо обязательно перебраться отсюда куда-нибудь поближе к Петрограду. Хотя бы в Выборг. Отсюда трудно следить за обстановкой! Она меняется не по дням, а по часам».

Великие истины всегда просты. Только открываются они не сразу, не сами собой. Так бывает и в природе, и в жизни человека. Но потом наступает день, и вдруг, к своему изумлению, видишь, что дело, оказывается, совсем простое. А ты-то думал... Даже удивляешься: как я это раньше не заметил?

На своем нелегком жизненном пути Аукусти все время постигал новые и новые истины, но давались они ему е большим трудом. И не сразу он соглашался с этими новыми истинами, хотя они были важны и для него и для тысяч таких же, как он, простых финских тружеников.

Аукусти был мужик двужильный, поэтому он еще как-то изворачивался в эти трудные дни. Вечерами после работы ходил по дворам пилить дрова. И стоило посмотреть, как ловко он орудовал пилой и топором! Но, возвращаясь домой, потный, весь в опилках, Аукусти чувствовал себя безмерно уставшим.

Юкке приходилось еще труднее. Рабочий дом и Красная гвардия отнимали все его время. А тут еще в левом боку появилась какая-то боль. Юкка даже сам себе не хотел признаваться в этом, но боль все равно не проходила. Временами, правда, она вроде стихала, а потом снова начинало колоть сильнее прежнего. Особенно, когда он очень уставал.

Юкка заметно похудел, но держался он по-прежнему прямо, ходил с высоко поднятой головой, был, как всегда, спокоен и готов в любой момент прийти на помощь.

Как-то Аукусти и Юкка остановились на минутку на улице Итяйнен, у ворот дома, где жил Ялонен. Карпакко хотел спросить у Юкки, куда исчезла русская канонерка. Он уже завел было речь о ней, но тут подошла Халоска с большим узлом белья и вопросительно посмотрела на Юкку. Юкка понял, что Сийри хочет узнать о пенсии за Тенхо. Дирекция все отказывалась назначить пенсию.

— Но мы еще попытаемся. Может, дело и уладится, — успокаивал Юкка.

— Должно уладиться, — поддержал его Аукусти.

— Ну, спасибо... Хорошо, конечно, если бы уладилось... Хотя я уж и веру всякую потеряла... — ответила Халоска.

— Да... ты что-то говорил о канонерке, — обратился Юкка к Аукусти.

— Да вот ушла она все-таки, — сказал Аукусти.

— Куда ушла? — спросила Сийри растерянно. Ее это известие расстроило. Она как раз думала, что придет домой и пошлет Тойво с бидоном на берег, к матросам.

— Кто их знает. Как бы там ни было, а они убрались...

— И ты очень опечален этим? — усмехнулся Юкка.

— Да не я... А вот девчонкам горе. Ухажеры уплыли...

— Они никому не мешали. Напротив... — заметила Халоска робко.

— Что — напротив? — не понял Карпакко.

— Они ведь даже помогали иногда.

— Матросы?

— Да. Вот вчера Тойво принес от них супу и краюху хлеба... — И Халоска, подхватив свой узел, пошла дальше. Ялонен продолжал говорить что-то Аукусти, но тот уже не слушал: ему до боли было жаль эту больную женщину, с трудом переставлявшую ноги.

Канонерская лодка «Щ-14» покинула Турку и бороздила просторы Балтики, держа курс на юг. Катившиеся навстречу огромные серые волны, казалось, старались захлестнуть крохотное суденышко, но лодка упорно шла вперед.

Немцы напали на эстонские острова Сааремаа и Хийумаа. Против них срочно были направлены корабли Балтийского флота.

Противник нанес удар значительно превосходящими силами, бросив в бой триста двадцать кораблей, в том числе десять новейших линкоров и десять крейсеров. В операции участвовало свыше ста самолетов и двадцатипятитысячная десантная армия.

Балтийский флот выставил против врага немногим более ста кораблей и тридцать самолетов, но моряки шли в бой, полные решимости защитить Родину, революционный Питер, отстоять рождающуюся власть трудящихся.

Приказ выйти в море получила и канонерка «Щ-14». Демин собрал экипаж.

— Предстоит серьезное боевое испытание, — сказал он. — Пусть все увидят, на что способны революционные моряки Балтики. Если потребуется, отдадим свою жизнь. Действовать придется самостоятельно, без командира.

Когда военный корабль снимается с якоря, жизнь на нем сразу меняется, обретая как бы новый ритм. Все тщательно проверяется, приказы выполняются быстро, все начеку. Так было и теперь.

К вечеру следующего дня подошли к островам. В проливе между Хийумаа и Сааремаа шел бой. Немецкая эскадра пыталась прорваться к побережью.

Слева, в устье пролива, стояли линкор и крейсер, преграждая огнем путь врагу. Канонерская лодка «Щ-14» и еще две другие, прикрываемые огнем береговых батарей, атаковали немцев с фланга.

Над Балтикой сгустилась ночь. Только красные и зеленые сигнальные огни кораблей плыли в непроглядной тьме, да время от времени тревожные лучи прожекторов разрезали октябрьскую мглу. Выполняя боевое задание, канонерка «Щ-14» под покровом темноты не раз подбиралась к вражеским кораблям, обрушивая на них огонь.

Восемь дней продолжалось сражение на суше и на море. Понеся большие потери, враг все же сумел овладеть островами. Защитники островов отошли к Ханко и Хельсинки.

Революционные моряки сражались отважно и мужественно. На проходившей в эти дни в Хельсинки конференции делегатов Балтфлота они поклялись:

«Мы обязались держать флот и оберегать подступы к Петрограду... Мы идем на смерть с именем Великой Революции... Тебе же, Иуде, продавшему революцию, бонапарту Керенскому, шлем проклятие».

Демин и Фомин встретились в Хельсинки. Им нужно было о многом поговорить, и они зашли в кафе Фазера на бульваре. В этом кафе обычно собирался цвет столичного общества. Даже теперь, в голодное военное время, здесь, кроме кофе, можно заказать кое-что. Правда, это стоит больших денег, но в другом месте и за деньги ничего не получишь.

Многие кафе в Хельсинки закрылись. Потому-то здесь и стало теперь многолюднее, чем прежде. Завсегдатаи кафе недовольно морщились: вечерами все столики заняты, да и публика стала не та. Приходит не только обеспеченная учащаяся молодежь, но и эти мужланы, красногвардейцы — деревенские парни и русские матросы.

Приезжая в Хельсинки, Бруно Арениус любил посидеть вечерком в кафе Фазера: можно приятно провести время за чашкой кофе с кем-нибудь из приятелей, слушая грустные напевы скрипок. Мягкий полумрак, круглые столики, удобные кресла, уютные кабины, вежливые официантки в черных платьях и белых передниках. В конце зала, в самом углу — низкая эстрада, на которой играет оркестр.

Бруно обычно садится поближе к эстраде.

В этот октябрьский вечер все столики оказались занятыми. Бруно в нерешительности остановился у входа. Вот он заметил свободное место, но за столом — два русских моряка. «Общество не из приятных», — поморщился Бруно. Но делать нечего, пришлось сесть.

Место оказалось удобным — весь зал на виду. И Бруно стал искать глазами стройную официантку, которой каждый раз любовался. Увидев ее, он приветливо раскланялся с ней. Эта молодая официантка очень нравилась Бруно: изящная, горделивая, она легко несет поднос на поднятой руке у самого плеча.

Бруно чувствовал себя неловко рядом с русскими моряками. А моряки, загорелые, с обветренными лицами, продолжали свою тихую дружескую беседу. Время от времени Бруно прислушивался к их разговору. Тот, что постарше, был офицером, второй — из низших чинов. Офицер говорил о каких-то курсах агитаторов, на которые как раз отбирают матросов.

— И мы подумали, не послать ли тебя на эти курсы...

— Меня? — удивился матрос.

— Ну да. Что тут удивительного?

Моряки встали и направились к выходу. И тут Бруно увидел, что красивая официантка подошла к русским и разговаривает с ними.

— Да, Хельми, завтра опять отправляемся.

— Куда?

— В Турку. Куда же больше, — смеясь, ответил Фомин.

— Ну, до свидания тогда, — проговорила девушка, подавая руку. Фомин задержал ее руку в своей.

— Так привет-то передавать? — спросил он.

— Конечно. И пусть приезжает. Скажите, что жду...

Демин стоял в стороне. Он знал, что Хельми и Фомин говорят о Сергее Рябцеве.

— Ну, прощай, Хельми.

Сквозь стеклянную дверь было видно, как моряки быстро оделись. Фомин надел свою офицерскую шинель. Демин — бушлат. На бескозырке у Демина развевались черно-желтые гвардейские ленточки.

Тарас Кардаев был встревожен и удивлен: его больше не посылали с газетами к Ленину. Кардаев знал, что ищейки правительства разыскивают Ленина, распускают о нем всевозможные слухи. Имя Ленина мелькало на страницах газет. Контрреволюционное офицерье поклялось искать Ленина до тех пор, пока он не окажется в их руках.

— Что же с ним случилось? Только бы не попал в лапы к сыщикам...

Прошло больше недели, а о Ленине ничего не было слышно. И однажды, проходя мимо дома, где жил Ленин, Кардаев решил зайти и узнать у хозяйки.

Хозяйка дома, тихая пожилая финка, пригласила его сесть. Она только улыбалась, но ничего не могла сказать. Кардаев все же понял, что Ленина здесь уже нет.

«Уж не арестован ли?» Солдат пытался жестами объяснить, о чем он хочет спросить, и несколько раз повторял «жандармы», «полиция»...

— Ниет, ниет...

Финка рассмеялась и покачала головой: нет, нет, слава богу, нет!

Значит, Ленин уехал и находится в безопасности. Но куда уехал?

— Туда-а, туда-а... — махнула рукой хозяйка, и Тарас Кардаев понял, что Ленин уехал в Россию.