Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».
Национальное название: «Сураж» — сектор Российской Империи.
Нынешний статус: спорная территория.
Точка пространства: орбита планеты Сураж-4.
Дата: 14 августа 2215 года.
Пока в бункере императорской резиденции разворачивались эти сцены объяснений, извинений и горького триумфа, высоко над планетой, в холодной пустоте космоса, разворачивалась другая драма — та, что решала судьбу не отдельных людей, а целых флотов и тысяч жизней.
Контр-адмирал Суровцев смотрел в этот момент на тактический экран, где медленно угасала энергетическая сигнатура линкора «Петропавловск». Лицо его было каменным, но внутри бушевала буря эмоций — шок, ярость, отчаяние, и под всем этим — холодное, расчетливое понимание того, что произошло и что это означает.
«Великолепный, невероятный обман, — думал он, глядя на остывающие обломки флагмана. — Шереметьеву дали захватить то, что он хотел захватить, а потом этот подарочек просто взорвали. Командующий мертв. Весь его штаб уничтожен».
— Господин контр-адмирал, — голос старшего помощника прорвался сквозь его мысли, и в нем слышалась плохо скрытая паника, — что нам делать? Кто теперь командует флотом? Как координировать действия?
Суровцев медленно перевел взгляд с экрана на офицера. Молодое лицо, искаженное страхом. Растерянность в глазах. И он понял, что не только его помощник в панике — весь мостик «Новороссийска» замер в шокированном оцепенении, ожидая приказов, ожидая, что кто-то скажет им, что делать.
— Я не знаю, — первое, что произнес контр-адмирал, и эти слова прозвучали как приговор. — Граф Шереметьев был командующим. Весь штаб находился на «Петропавловске». Вся координация шла оттуда. Теперь… теперь у нас нет центра управления. Каждый корабль действует по последнему полученному приказу. Но никто не корректирует движение. Никто не принимает тактических решений. Мы…
Он замолчал, как казалось не в силах договорить очевидное: мы обречены. Однако Валериан Николаевич сейчас лишь делал вид, что растерян…
На тактической карте разворачивалась картина хаоса. Десятки кораблей Тихоокеанского флота и «золотой» эскадры, рассыпанные по орбите Суража-4, продолжали атаковать «каре» балтийцев по инерции, согласно последнему приказу адмирала Шереметьева. Но прежней координации между ними уже не было. Одни корабли шли в лобовую атаку. Другие пытались обойти построение противника с «флангов». Третьи замерли в растерянности, ожидая указаний от флагмана, который больше не мог их дать. Капитаны пытались связаться друг с другом, выяснить, кто теперь главный, кто возьмет командование, но никто не знал ответа.
А перед ними, в центре этого хаоса, стояли последние двадцать вымпелов балтийцев — измотанные, изрешеченные, еле держащиеся. Они прижались друг и другу, где каждый корабль прикрывал соседа, создавая плотную стену остатков энергощитов и брони. Адмиралы Пегов и Гревс, который к счастью для своих подчиненных, оказывается, выжил на своем линкоре '«Не тронь меня», готовились умереть и продать свои жизни дорого.
Суровцев смотрел на это «каре» и почувствовал что-то похожее на уважение. Они знали, что проиграли и конечно же не продержатся до подхода Василькова. Тем не менее, не сдавались. Стояли. Дрались. Именно так, как он сам бы дрался бы на их месте.
Но помимо уважения к противнику в голове Суровцева была и другая мысль, темная, мстительная, которая поднималась из глубины души:
«Командующий Тихоокеанским флотом своими приказами сильно проредил мою эскадру в первом сражении. Бросил нас на убой. Он использовал моих людей как расходный материал, а сам отсиживался в резерве. Конечно, сегодня он попытался реабилитироваться, чтобы не быть обвиненным в этом, и первым ввел в сражение свою дивизию. Но… Теперь он мертв, а я должен снова вести свои корабли на смерть? Ради чего? Ради славы его космофлота, которого, судя по тому, что Васильков с своими двумя дивизиями уже на подходе, и вовсе больше не существует? Ради командующего, который погиб по собственной глупости?»
Мстительное чувство росло, наполняло грудь молодого адмирала горячим ядом. Суровцев для успокоения своей совести даже принялся вспоминать лица капитанов кораблей, которые не вернулись из первой атаки.
«Я не должен им ничего, — шептал голос внутри Валериана, когда он следил на карте за действиями остатков дивизии Нарочницкого. — Через три часа корабли Зиминой и Хромцовой набросятся на меня с „тыла“. Успею ли я добить к этому времени упрямых балтийцев? Вполне возможно… Успею ли я захватить настоящего императора, а не очередную ходячую бомбу в его обличии? Тут я уже не уверен, мальчишка со своей сестрой могут спрятаться на Сураже так, что их и за месяц не найдешь. А без них в качестве заложников выстоять против приближающихся на „форсаже“ кораблей Василькова я, судя по характеристикам моих и его вымпелов, не сумею. Поэтому я как командир должен, прежде всего, думать, как спасти вверенное мне подразделение… Нет. Я не обязан умирать за мертвого командующего и пытаться выиграть проигранную Шереметьевым битву».
— Господин контр-адмирал! — добил его оператор, — Дивизии контр-адмирала Василькова, Зиминой и Хромцовой увеличили скорость до шестнадцати единиц! Расчетное время прибытия…
— Я не слепой, лейтенант, вижу, — перебил его Валериан Николаевич, смотря на таймер.
Суровцев почувствовал, как холод пополз по спине. Раньше. Они прибудут еще раньше. Словно этот чертов Васильков знал, что нужно ударить как можно скорее, когда тихоокеанцы в шоке, без командования, в полном хаосе.
Суровцев понял: если он не примет решение сейчас, в эту секунду, то через минуту будет поздно. Его эскадра еще не втянута в бой глубоко. Еще может выйти. Еще может уйти. Но нужно решать немедленно.
«Что я выбираю? — спросил он себя. — Остаться и умереть вместе с флотом, который предал меня? Или уйти и спасти хотя бы своих людей?»
Ответ пришел мгновенно, четко, безжалостно.
— Передайте всем кораблям эскадры «золотых крейсеров», — произнес Валериан Николаевич, и голос был твердым, несмотря на то, что внутри все клокотало от ярости и боли. — Немедленно прекратить огонь. Выйти из сектора боя. Следовать за флагманом. Далее — готовиться к переходу в подпространство.
На мостике воцарилась оглушительная тишина. Офицеры замерли, уставившись на своего командующего. Старший помощник сделал шаг вперед, и на его лице читалось потрясение:
— Господин контр-адмирал… вы приказываете отступить? Но остальной флот… если мы уйдем, они останутся без поддержки. Без прикрытия фланга. Противник раздавит их. Это…
— Это единственный способ спасти хоть кого-то, — резко перебил Суровцев, и в его голосе прорезалась сталь. — Посмотрите на экран, капитан! Посмотрите, что там происходит! Флот дезорганизован. Если мы останемся, это будет не сражение — это будет резня. Мы все умрем. Все. И моя эскадра тоже. А я не собираюсь отдавать своих людей, вас в том числе, на заклание ради посмертной славы того, кто сутки назад использовал нас как пушечное мясо!
Он развернулся к офицеру связи, и его взгляд был жестким, не терпящим возражений:
— Передать приказ! Всем кораблям! Выполнять!
Офицер связи колебался секунду — видимо, в его голове боролись долг и инстинкт самосохранения. Потом он кивнул и начал передавать приказ.
Голос Валериана Николаевича разнесся по всем каналам связи эскадры «золотых» крейсеров:
— Всем кораблям эскадры. Приказываю немедленно прекратить огонь и выйти из боя. Следовать за флагманом к судам-генераторам. По выходу — готовиться к переходу в подпространство. Координаты передаются на ваши навигационные системы. Командующий Шереметьев погиб. Штаб тихоокеанцев полостью уничтожен. Флот обезглавлен. Подкрепления противника прибыли в сектор и скоро нас атакуют. Дальнейшее сопротивление считаю бессмысленным. Спасайте свои корабли и экипажи. Это приказ. Контр-адмирал Суровцев.
Примерно сорок пять крейсеров его эскадры начали разворот. Медленно, словно нехотя, они отходили от линии боя, оставляя остальные корабли Тихоокеанского флота один на один с балтийцами. Капитаны кораблей Тихоокеанского флота немедленно попытались выйти на связь — кричали, требовали объяснений, обвиняли в предательстве. Но Суровцев приказал заблокировать их частоты. Он не хотел их слушать. Не хотел оправдываться, потому, что уже сделал свой выбор…
…В тот момент, когда последний вымпел эскадры Суровцева выползал из простреливаемого сектора, пристраиваясь к походной колонне, на мостике линейного крейсера «Полтава» вице-адмирал Арсений Павлович Пегов стоял перед тактической картой и не верил своим глазам. Он видел, как эскадра «золотых крейсеров» разворачивается. Видел, как они одномоментно выходят из боя, оставляя своих товарищей — тихоокеанцев без прикрытия.
— Они… вот так просто ушли? — выдохнул его старший помощник, и в голосе была смесь потрясения и надежды. — Суровцев бросил их?
Арсений Павлович молчал, пытаясь осмыслить произошедшее. Минуту назад они были обречены. Двадцать изрешеченных кораблей абсолютно лишенных энергополей против троекратно превосходящих сил противника. А теперь…
Теперь атакующая сторона потеряла сразу сорок пять кораблей. Не в бою — они просто взяли и ушли. Дезертировали в разгар сражения. И в итоге в секторе у тихоокеанцев осталось даже меньше вымпелов, чем у балтийцев. А еще они были без командования и в полной растерянности.
— Господи, — прошептал Пегов, и в этом шепоте была благодарность, изумление, дикая надежда. — У нас есть шанс. Впервые за все сражение у нас есть реальный шанс не просто выжить, но и победить.
Он резко развернулся к офицеру связи:
— Связь с контр-адмиралом Гревсом! Немедленно! И с флагманами Настасьи Зиминой и Агриппины Хромцовой! Координировать действия! Противник в замешательстве, сейчас самое время ударить! Всем кораблям «каре» — перейти в наступление! Давить! Не дать им опомниться!
Балтийский флот, еще секунду назад готовившийся к смерти, вдруг ожил, перейдя из обороны в атаку. Их плазменные орудия, которые еще недавно стреляли для проформы, зная, что проигрывают, теперь били с яростью и точностью людей, увидевших свет в конце туннеля.
А с другой стороны, с тыла тихоокеанцев, морально давили, хоть еще и не приблизились, 5-я «ударная» и 17-я «линейная» дивизии императорского флота.
Тихоокеанский флот попытался было продолжать сражение. Капитаны, оправившись от первого шока, начали связываться между собой, пытаться выровнять положение и додавить защитников Суража. Но настоящей координации так и не произошло. Огромные потери, но главное — гибель в течение каких-то пары часов сначала командира 7-ой «линейной» дивизии, а затем, и командующего флотом сказались на действиях капитанов критическим образом. Каждый корабль действовал сам по себе, каждый командир принимал решения на свой страх и риск. Дивизия, как единый организм, распалась.
Корабли тихоокеанцев гибли и получали критические повреждения под концентрированным огнем канониров Гревса и Пегова. Другие теряли управление и беспомощно дрейфовали, становясь легкой добычей. Третьи пытались бежать, вырываться из огневого капкана, но их настигали и уничтожали на отходе почуявшие запах победы балтийцы.
— Господин вице-адмирал, — офицер связи повернулся к Яков Гревсу, стоящему сейчас с перемотанной головой перед панорамой иллюминатора на мостике своего флагманского линкора, — крейсер «Владимир Мономах» из состава 7-ой «линейной» запрашивает разрешение на капитуляцию. Их капитан говорит: дальнейшее сопротивление бессмысленно. Мы проиграли. Шереметьев мертв. Контр-адмирал Суровцев дезертировал. Космофлот уничтожен. Также по своим частотам он предлагает всем уцелевшим кораблям поднять белый флаг.
Яков Васильевич закрыл глаза, не веря, что это слышит. Капитуляция противника.
— Передайте капитану «Владимира Мономаха»: я принимаю его предложение. Открыть каналы связи с противником. Огласить условия капитуляции.
По частотам связи один за другим раздавались голоса капитанов:
— Это крейсер «Сибирь»… Мы прекращаем огонь… Не стреляйте…
— «Александр Суворов»… Деактивирую щиты…
— Линкор «Ленинград» запрашиваем условия капитуляции…
Гордый Тихоокеанский космофлот, который пару дней назад вошел в систему Сураж с триумфальными планами быстрой победы, который превосходил защитников числом и мощью, который должен был сломить сопротивление защитников императора одним ударом — признал свое полное поражение…