Молодой гитарист. "Ночь чудесная, луна светла. Я молод и чувствую в себе силу воспеть великодушных иностранцев."

 Старый гитарист. "Луна светла. Окно отворено. Я стар, но чувствую в себе довольно силы, чтобы воспеть великодушных иностранцев."

 М Г: "Окно отворено и она у окна. Это еще более придаст мне силы воспеть великодушных иностранцев?"

 С. Г. "И она у окна и подает мне знак рукой. Как не восхититься и не воспеть великодушных иностранцев?"

 Вместе. "Ночь чудесная. Луна светла. Окно отворено и она у окна и подает мне знак рукой. Как не восхититься и не воспеть великодушных иностранцев!"

 Импровизаторы, допив стаканы с пуншем, готовились продолжать.

 "Не довольно ли?" сказал мне мой приятель.

 "Хорошего понемножку" отвечал я.

 Мы поблагодарили господ импровизаторов, заплатили за их пунш и отправились домой. Дорогой, мы все время импровизировали в слышанном нами роде и, смею уверить вас, импровизировали очень удачно.

 За то, во Флоренции, мне удалось слышать настоящего импровизатора, который изумил меня и привел в восторг.

 Это было зимой, в день бедных (Бедные люди в северной Италии, один раз в год, должны угостить своих знакомых, и остатки от угощения раздать нищим. День угощения называется днем бедных.) (giornо dei роveri).

 Натурщик мой Америго позвал меня в этот день на вечер, и я с несколькими молодыми итальянскими художниками, также приглашенными на угощение, отправился к нему в час после Аvе-Маriа. Америго жил на улице Гора, т.-е. на самой узкой, темной и грязной улице во всей Флоренции; но две просторные горницы, которые занимал он с молодой женой и ребенком, также моделями, были опрятны и довольно пристойно убраны. По стенам висело несколько этюдов, мастерски наброшенных, - подарки его приятелей художников. В этих этюдах, голый синьор Америго был представлен во всех возможных положениях. У изголовья постели, с чистыми ситцевыми занавесками, висел образ Св. Мадонны на золотом фоне, писанный во вкусе Джиотто, а под ним ловко резанная мраморная чаша со святой водой. Такие вещи не редкость в домах бедных итальянцев.

 Посредине горницы стоял тяжелый дубовый стол, покрытый чистою скатертью домашней работы, а на столе красовались всевозможные произведения колбасного мастерства: тут была и розовая, сквозная болонская ветчина, нарезанная тонкими, как бумага, ломтями; и флорентийская мортаделла, с чесночным запахом; и колбаса с фисташками, и ариста с луком и пр., и пр. - Посреди всех этих превкусных явств, стояло несколько, огромного размера, фляжек с монте-пульчианским вином.

 Молодая хозяйка, в живописной одежде флорентийской контадинки (мещанки), в большой соломенной шляпе с распущенными полями, за которую дорого заплатила бы наша русская барыня, суетилась около нас, усаживала за стол, просила кушать и подносила вина.

 Мы пришли рано, и гостей еще не было; званые гости, с утра пустившись обходить знакомых, пировали, Бог знает, где и, Бог знает, в который раз. Но мало по малу горница наполнилась народом: все контадины, натурщики, ремесленники с женами, детьми, и все разряжено по праздничному.

 Через полчаса воздух до того пропитался запахом вина и чесноку, что в горнице нельзя было дышать, - нас уже разбирала охота раскланяться и поблагодарить за угощение, чтобы скорей выйти на свежий воздух, как вдруг на улице раздались крики: "Веро, Веро идет!"

 Молодая хозяйка ахнула и бросилась к дверям принимать гостя.

 "Что это за Верo?" спросил я хозяина.

 "Как синьор Маттио, вы не знаете нашего Веро! может ли быть? да это наша слава!"

 Из этого ответа я вовсе не узнал, на каком поприще прославился этот господин.

 Толпа раздалась, и Веро вошел в горницу, обняв стан молодой хозяйки, которая была в неописанном восторге.

 Пока хозяин подносил вина кому-то из гостей, Веро звонко поцеловал хозяйку и подмигнул на ее мужа так лукаво, что все гости разразились громким смехом.

 Веро, статный молодец, с черными локонами по плечи, с выразительными глазами и бледным лицом. Он очень ловко и красиво подбрасывал бархатною курткою, небрежно брошенною на левое плечо. За спиной у него, на широкой голубой ленте, висела гитара.

 Америго налил стакан вина из заветной фляжки, с поклоном поднес его Веро и просил выкушать на здоровье; тот не долго отказывался, выпил стакан залпом и принялся настраивать гитару.

 "Как он импровизирует!" сказал мне на ухо Америго.

 Вот оно что! подумал я, но вспомнив, знакомых мне, римских импровизаторов, не торопился верить на-слово.

 Только что Веро принялся за гитару, молодые гостьи, ударяя кулаками по плечам окружавших его мужчин, протеснились сквозь них и стали прямо против Веро. Не доставало только Мариэтты, сестры хозяйки, также модели, девушки лет семнадцати, красоты обворожительной; довольно вам сказать, что известный Бартолини называл ее реджиной (царицей) и признавался, что несмотря на преклонные его лета, - красота ее мешала ему с нее работать.

 Импровизатор долго и с нетерпением настраивал гитару; ясно было, что он ждал кого-то....

 Явилась Мариэтта, - вся толпа молча перед ней раздвинулась, -- таково действие красоты на итальянцев, - и уступила ей первое место.

 Веро побледнел, обменялся с Мариэттой долгим взглядом, заломил шляпу на бекрень, взял аккорд и запел: