Я последний раз взглянул в зеркало, проверив, всё ли сидит так, как должно. Камзол лёг безупречно: глубокий синий с серебряной вышивкой герба на груди. Ножны у пояса блеснули чёрной кожей, по которой пробегали отблески стали. В отражении я видел не юнца и не наследника на бумаге — главу рода. Но теперь я понимал главное: этот образ собрал не я. Его собрали они.

Невесты.

Пока я занимался делами дружины и бумагами, они упорно держались в стороне, не обсуждали со мной детали, будто намеренно избегали разговоров. Теперь стало ясно — зачем. Они подбирали всё сами: цвет, ткань, даже узоры. Я лишь ткнул пальцем в материал, а остальное оказалось их решением.

И результат оказался таким, что у меня перехватило дыхание.

В холле они ждали меня.

Милена стояла слева — и первой в глаза бросались её волосы. Белые, почти серебристые, они спадали мягкими волнами и на фоне чёрного платья казались ещё ярче, будто светились сами по себе. Лицо — спокойное, но в этом спокойствии была сила, и взгляд цеплялся за её глаза дольше, чем следовало.

Платье подчёркивало всё, что в ней было самым явным. Плечи оставались открытыми, кожа светилась в полумраке холла. Чёрная ткань мягко обнимала грудь — щедрую, третьего с половиной размера, — и хотя вырез не был глубоким, он давал понять куда больше, чем показывал. Взгляд тянуло туда сам по себе, и каждый раз его приходилось отводить усилием воли.

Талия казалась тоньше, чем я помнил, бедра — ещё плавнее. Платье сидело так, будто его собирали не портные, а сама она: ни одной лишней складки, каждая линия на своём месте. Ниже разрез уходил высоко по бедру, открывая длинную ногу. И в этом была настоящая игра: чуть больше — было бы пошло, чуть меньше — потерялся бы смысл. Здесь же всё сошлось идеально.

Наряд был прост — без россыпи камней и яркой отделки, только лёгкий намёк на узор серебром у линии груди. Но именно за счёт этой простоты он работал сильнее. Он не отвлекал от неё, а наоборот — делал Милену центром. Взгляд скользил сверху вниз, задерживался на каждом изгибе, и всё равно хотелось посмотреть снова.

Она выглядела как женщина, которая знает, что красива, и умеет этим пользоваться. Не вульгарно, не вызывающе — а так, что это становилось её силой.

Взгляд на Ольгу начинался сам собой снизу.

Начиналось всё с туфель — лёгкие, на тонком каблуке, в цвет платья. Глубокий сапфировый оттенок с лёгким переливом будто сразу связывал её с моим камзолом.

Снизу ткань ложилась тяжёлыми складками, но не теряла силуэта. Атласный блеск едва ловил свет, и при каждом её шаге платье играло то глубже, то светлее. Разрез был аккуратным, по правому бедру, и открывал ногу на высоту чуть выше колена. Не слишком смело, но достаточно, чтобы это притягивало взгляд.

Дальше крой становился плотнее: платье облегало бёдра, поднималось вверх по талии и собиралось так, что её фигура становилась особенно стройной. Никаких лишних складок — ткань сидела ровно, будто вторая кожа.

Верхний край платья держался на открытых плечах. Никаких рукавов — только мягкая линия, обрамлявшая грудь. Декольте имело форму плавной «лодочки»: не слишком глубокое, но раскрывающее верх груди и подчёркивающее её объём. Третий с половиной, ближе к четвёртому размер — формы, которые платье не скрывало, а подчёркивало и приподнимало, оставляя ровно ту грань, где женственность переступает в соблазнительность, но не уходит в вульгарность.

Цвет завершал картину. Глубокий тёмно-синий, уходящий в сапфировый, с изумрудными бликами на ткани, когда в свете отражались её волосы. Волосы, такого же цвета с переливом, спадали на плечи и сливались с нарядом так, что казалось: это единый замысел.

Я начал спускаться по лестнице — и именно тогда мысли сами пошли одна за другой. Внизу, в холле, они уже ждали меня.

Милена. Со временем она сможет забрать на себя всё военное: дружину, операции, переговоры с родами. Для неё это не будет тяжестью, она росла в аристократическом доме и успела пройти службу в дружине. Даже её платье подчёркивало это: чёрный цвет и линии силуэта будто завершали картину с моим клинком, превращая оружие с пояса из аксессуара в знак силы.

Ольга. Её путь другой. Финансы, документы, контракты — всё, что можно держать в руках холодным умом и точным счётом. Она понимает цену деньгам, знает, где потратить, а где сберечь. И её сапфировое платье в тон моему камзолу словно связывало всё вместе: её образ, мой образ, всё единым контуром.

И самое главное — они не были «первой» или «второй». Обе равные. Обе — мои будущие жёны. С ними вместе картинка складывалась полностью, и любой, даже со стороны, понял бы, кто за что отвечает в нашем доме. Сила и разум. И что род Романовых уже начинает восстанавливаться.

Я сделал последние шаги вниз и усмехнулся про себя. В обычных историях парни ждут, пока девушки собираются. У меня всё наоборот: девушки ждали меня.

— Ну что, готовы? — спросил я.

— Да, — ответили они одновременно.

Обе взяли меня под руки. Мы пошли к двери. И теперь мой образ был полностью собран, завершён. Я шёл не один — а так, как и должен идти глава рода со своими будущими жёнами.

Пока мы шли к двери, в голове мелькнула ещё одна мысль: нужно будет после возвращения обсудить с ними всё напрямую. Сказать честно, как я это вижу, кто за что сможет отвечать в нашем доме. Может, и в дороге получится начать этот разговор.

Мы вышли на крыльцо. У входа ждал Максим Романович. Рядом с ним стоял внедорожник — чёрный, бронированный, тот самый, на котором мы во второй раз ездили к заводу, на пресс-конференцию барона и графа. Машина мягкая в ходу, надёжная, но всё равно я понял: парк придётся обновлять.

После встречи с Императором приглашений станет только больше. Раньше я мог игнорировать письма и откладывать ответы, ссылаясь на то, что род ещё не закреплён. Теперь же всё изменилось. Теперь я официально имел право — принимать или отказывать. И вместе с этим у меня появлялась обязанность — отвечать.

— Добрый день, господин, — первым произнёс Максим Романович, едва я подошёл. Голос его был сух, но уважительный. — Всё готово, мы можем выезжать. Мы идём в центре колонны: впереди три машины, сзади три. Я собрал самых сильных дружинников — седьмые, восьмые, и один девятый ранг. Все поедут с нами, чтобы защитить вас и ваших невест.

Я нахмурился.

— Максим Романович, а дом кто будет защищать? Не перебор ли — всех сильных уводить в дорогу? Тем более вы сами едете со мной.

— Господин, — спокойно ответил он, — я с вами поеду в любом случае. Вы не сможете меня отговорить.

— Это я уже понял, — выдохнул я. — Но девятый ранг пусть останется здесь. Дом нельзя оставлять пустым.

Он чуть заметно сжал челюсть, но спорить всерьёз не стал.

— Валера, — повернулся он к стоявшему рядом, — остаёшься.

— Есть, — коротко кивнул тот.

Максим задержал взгляд на остальных. — Пусть тогда с нами пойдёт Змей. Кабана брать смысла нет — он только пятый.

Кивок согласия прошёл по рядам дружинников.

Один из дружинников молча отошёл от машины — девятый, которому Максим только что отдал приказ. И тут же, будто из ниоткуда, появился Змей. Для меня это стало обыденностью: однако для седьмого ранга было удивительно двигаться так, словно его и вовсе не существовало в этом мире. Просто шагнул — и уже стоит у двери внедорожника, готовый занять место в колонне.

Все начали рассаживаться по машинам. Девушки обменялись взглядами и почти синхронно шагнули к нашему автомобилю. Максим занял переднее пассажирское сиденье. За руль сел дружинник, которого я до этого толком не запомнил; имени его я ещё не знал.

Девушки сели сзади: за водителем и посередине. Я устроился рядом с Максимом, прямо за ним. Внедорожник был большим, просторным, и втроём на заднем сиденье они поместились без труда. Их фигуры оставались стройными и лёгкими, без излишней тяжести, и они не мешали друг другу.

Когда двери захлопнулись и колонна готовилась тронуться, я услышал, как они зашептались между собой. Слов почти не разобрал, но одна фраза всё же долетела:

— Может, не здесь будем спрашивать?..

Кто именно это сказал — я так и не понял. Но мысль зацепилась, осела в голове.

Шёпот девушек, казалось, остался между ними — но не для Максима. Он вдруг громко рассмеялся и обернулся через плечо:

— Господин, да я могу вас поздравить! — сказал он с ехидной усмешкой, но голосом, где уважение всё равно оставалось. — Мы-то думали, вам только бои да бумаги интересны, а вы, оказывается, и до такого добра добрались.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Щёки будто вспыхнули сами собой.

— Э-э… Я… — слова путались, чем больше я пытался что-то сказать, тем хуже выходило.

— Максим! — резко вмешалась Милена. Голос звенел так, что я уловил дрожь в струнах Эхо. — Как вам не стыдно подслушивать чужие разговоры?!

— Да, Максим Романович, — поддержала её Ольга, повернувшись с самым серьёзным видом. — Нельзя использовать силу, чтобы слушать, о чём шепчутся две невинные барышни. Это неправильно.

Максим расхохотался ещё громче.

— Ага, невинные… — протянул он, глядя на них обеих через зеркало. — Я прекрасно слышал, о чём вы переговаривались.

Милена дернулась, и я заметил, как вокруг неё едва ощутимо дрогнули струны Эхо. Словно ещё немного — и она перейдёт в боевой режим, даже несмотря на то, что напротив сидит воин одиннадцатого ранга.

— Это было не для ваших ушей, — холодно отрезала она.

— А мне что делать? — пожал плечами Максим. — Я обязан держать слух на максимум. Если где-то шелохнётся мышь или хрустнет ветка — я должен это услышать. Так я создаю возможность охраны. И если при этом случайно зацепил ваш разговор — уж извините.

Он снова рассмеялся, но тут же рявкнул в окно:

— Косой! Если ты решишь забухать, пока господина не будет, завтра у тебя две смены вне очереди на патрулирование зоны разлома!

Снаружи донёсся виноватый смешок и короткое:

— Есть, командир!

Машина мягко тронулась и покатила от ворот. Колонна выстроилась, впереди и сзади двигались машины охраны. Я всё ещё чувствовал на себе тяжёлую паузу после шёпота и смеха Максима.

А вообще о чём речь? — вертелось в голове.

— Простите, — наконец выдохнул я, глядя то на Милену, то на Ольгу. — А вы вообще… о чём сейчас говорите?

Обе вспыхнули одновременно.

— Ни о чём! — слишком поспешно бросила Милена.

— Это не важно, — так же быстро добавила Ольга, отворачиваясь к окну.

Я нахмурился ещё сильнее. Но прежде чем я успел задать следующий вопрос, Максим снова рассмеялся и лениво бросил через плечо:

— Да ладно вам, девушки, чего вы краснеете? Скажите прямо, или я сам скажу.

— Не смей! — вспыхнула Милена, и я почувствовал, как её Эхо снова дрогнуло, готовое сорваться.

— Максим Романович, — резко добавила Ольга, — это уже неприлично. Вы не имеете права!

— Ха! — он усмехнулся. — А почему нет? Вы же всё время об этом спорите! Думаете, я не слышу? Я по дому хожу, патрулирую, слух всегда включён. Вы там такие подробности обсуждаете, что я уже половину знаю наизусть.

Милена сжала кулаки, Ольга покраснела так, что отвернулась совсем к окну.

— Постойте, — не выдержал я. — А что вы… вообще обсуждаете?

— Ничего! — почти выкрикнула Милена.

— Не задавайте вопросов, господин, — поспешно добавила Ольга.

Колонна уже шла по трассе, асфальт мерно гудел под колёсами, и казалось, что разговор исчерпан. Но Максим, конечно же, не собирался замолкать.

— Ну что вы так нервничаете? — протянул он, усмехаясь. — Я ведь ничего такого не сказал. Только отметил, что вопрос остаётся открытым.

— Замолчи! — почти рявкнула Милена. Вокруг неё снова пробежала дрожь Эхо, настолько ощутимая, что у меня внутри всё напряглось.

— Господин, — не выдержала Ольга, обращаясь уже ко мне, — вы не слушайте его! Это… это ерунда!

Я смотрел то на одну, то на другую, чувствуя, как уши горят.

— Так о чём вы тогда говорите? — в который раз повторил я.

Обе дружно отвернулись, будто сговорившись, и ответили почти синхронно:

— Ни о чём!

Максим хмыкнул.

— Ха. «Ни о чём»… Ну конечно. Скажу честно: я столько раз слышал ваши разговоры, что сам могу пересказать каждую деталь. Иногда даже живо представляю, будто стоял рядом и видел всё собственными глазами.

— Максим!!! — в унисон взорвались обе.

— Ну а что? — усмехнулся он, выдержав паузу. — Если вы сами не спросите господина, может, мне за вас сказать

— Нельзя! — Милена чуть не подпрыгнула.

— Запрещаю! — вторила ей Ольга, и обе вцепились в ремни, как будто это могло их защитить.

— А я вот думаю, — продолжал Максим уже нарочито медленно, — что господин-то сам тоже хочет знать. Раз он уже третий раз спросил.

— Я… — начал я, но слова застряли в горле. Всё вокруг было как в сцене из дешёвой романтической новеллы: девушки красные, Максим ухмыляется, а я — один-единственный, кто не понимает сути.

В салоне повисло напряжение, но дальше разговор сам собой затих. Девушки демонстративно отвернулись к окну, Максим хмыкал себе под нос, а я сидел позади него, сжимая кулаки и всё сильнее ощущая, что кругом намёки, недосказанность, а я в центре и ни черта не понимаю.

Интерлюдия. Еще один кто хочет знать ответ

#@%&!!!

%%$#!!!

***!!!

Максим, сука, я тебя ненавижу!

Я, мать вашу, ради этого бежал по верхам, как дебил. Прыжок, ещё прыжок. Ветки под ногами, дорога внизу, колонна ревёт моторами. А я держусь рядом, не рвусь вперёд — специально, чтоб не потерять их.

Имплант в башке зудит. Уши этой тварюги — нетопыриса. Вживил себе когда-то, и теперь слышу всё, что шепчут, даже через металл и стекло. Вибрации идут, картинка собирается сама: кто где сидит, кто двинулся, кто вздохнул. Милена справа, Ольга рядом, господин — за Максимом. Я их не вижу, но чувствую — будто сам там, в салоне.

И вот они начали! Я прямо вижу, как краснеют. Слышу их шёпот. Вот-вот скажут…

Ага! Максим подхватил! Подколы, ехидство, девки возмущаются. Я уже тру ладони, жду: «Ну всё, сейчас, сейчас скажут!»

И что?!

Ни х@#а!

Максим, ты скотина, ты обязан был спросить! Ты уже довёл их, сука, до визга, Эхо у Милены вспыхнуло так, что даже мои импланты запищали, а ты?! Ты взял и заткнулся!

Да мне самому интересно, мать вашу! Я ж слышал эти их разговоры ночами, когда они думают, что одни. Споры, детали, кто ближе, кто лучше, кто главнее. Мне уже самому мерещится, будто я там стоял рядом и видел всё.

Но нет!

Они замолчали.

Тишина.

И я бегу дальше по деревьям, держусь рядом, уши зудят, сердце колотится, а в голове одна мысль:

С КЕМ ИЗ НИХ ЕМУ БОЛЬШЕ ПОНРАВИЛОСЬ ТРАХАТЬСЯ?!

Чёрт, даже не смешно.

Василек, я тебя ненавижу.

Конец. Интерлюдия.

С последней фразы так никто больше и не произнёс ни слова. Напряжение висело в воздухе, но постепенно начало спадать. Максим, сидевший впереди, переключился в рабочий режим — перестал подшучивать и всё внимание отдал дороге, колонне, безопасности перевозки моей персоны из точки А в точку Б.

Рации молчали. Машины катились ровно. На трассе не попалось ни встречных, ни попутных — словно нам нарочно расчистили коридор. И в этом не было ничего удивительного: я почти не сомневался, что Кирилл Евгеньевич постарался. Было бы странно, если бы императорская канцелярия не обеспечила чистую дорогу в день, когда я должен попасть к Императору. Умирать сегодня мне точно не положено.

До Красноярска оставалось километров пять, когда я не выдержал:

— Ну так… о чём вы всё-таки говорили?

— Мы не скажем! — выкрикнули они в унисон.

Максим заржал так, что в машине задребезжали стёкла. И будто в ответ на его смех из леса донёсся треск: с сухим хрустом сломилось дерево, рухнуло, ломая ветви и поднимая стаю птиц.

Колонна машин замедлилась, но угрозы не последовало. Просто дерево, завалившееся в стороне от дороги.

И всё же… на миг мне даже показалось, что в этом треске я расслышал чужой голос. Словно кто-то с яростью выкрикнул: «Сука!» или даже: «Василёк, я тебя убью!»

Я моргнул, отогнал наваждение.

Максим хмыкнул, чуть заметно усмехнувшись, и снова повернулся к дороге.

А впереди уже показались первые дома Красноярска.