– Спать – это, конечно, хорошо… – пробормотал я себе под нос. Курьер у двери дёрнул ухом, и я понял: завтра весь дворец будет шептаться, что дочь Императора сама объявила, где проведёт ночь.

Слова прозвучали тише шёпота, но этого хватило. Курьер у двери, прижавший к боку очередную коробку, дёрнул ухом, как лошадь на выстрел. Вот и всё – завтра весь дворец будет шептаться, что дочь Императора сама объявила, где проведёт ночь. Хуже слухов только молчание.

Милена напряглась, будто вытянули клинок:

– Я её убью.

Ольга посмотрела поверх очков-заколки – спокойно, но не менее жёстко:

– Вместе.

Я поднял ладонь, обрезая спор, пока он не перешёл в действие:

– Стоп. Кто с кем и где – решим после бала. И да, – я задержал взгляд на обеих, – я всё вспомнил. За те ночи нас будет ожидать разговор.

Ольга отвела глаза, Милена прикусила губу, Злата вспыхнула мгновенно, краснея от ключиц до ушей. Она-то понимала, что речь не про неё – но именно поэтому ощущала себя третьей лишней. Или первой лишней? Впрочем, для меня это лишь стало поводом двинуться дальше.

Я шагнул к двери:

– Курьеры. Всё от князя Оболенского и от остальных из Тринадцати уже занесли?

– Да, барон, – отозвался старший, кивнув.

– Отлично. Все прочие дары оставляете у двери. Внутрь больше никто не заходит. Передавайте так всем.

Дверь захлопнулась. Я вернулся к своим и оглядел троицу.

– Роли распределим сразу. Злата, – я посмотрел на неё прямо, – ты знаешь фамилии, гербы, тонкости. Это твоя зона. Нам нельзя облажаться и выйти в платье, которое вызовет ненужный скандал. Так что ты отбираешь то, что можно носить. Всё лишнее – без разговоров в сторону. Раз уж ты решила сегодня объявить всему дворцу, где проведёшь ночь, то хотя бы помоги мне в этом.

Девушки втроём занялись коробками: платья, украшения и обувь быстро разложили и отобрали нужное. Работа шла в темпе, без моих подсказок – каждая знала, что делает.

Когда началась примерка, привычное деловое спокойствие сменилось соперничеством. Каждая из них старалась выглядеть так, чтобы именно на неё падал мой взгляд.

Злата держалась дольше всех, но в итоге решилась на шаг: сменила простое бельё на более смелое. Не потому что хотела кого-то соблазнить, а потому что никогда не терпела поражений. Упрямство не позволило ей остаться в стороне.

Ольга и Милена приняли вызов. Их соперничество стало очевидным, но всё это оставалось игрой характеров, а не чувств. Я не вмешивался: мне переодеваться не требовалось – костюм с приёма у Императора был достаточно хорош и для бала.

Игра оказалась на грани. В ней было больше жестов и намёков, чем необходимости. Время тянулось, но я не спешил прерывать – картинка стоила того. Даже Злата, сначала державшаяся в стороне, не выдержала и включилась: упрямо, словно доказывая самой себе, что не уступит ни в чём.

Эта импровизация заняла больше, чем я рассчитывал, но в ней не было пошлости – только соперничество, обернувшееся для меня зрелищем. Я оставался сторонним наблюдателем: самому переодеваться не требовалось, костюм с приёма у Императора подходил и для бала.

Я не вмешивался. Для меня это был спор характеров, не тел. Соперничество, в котором каждая показывала свою суть: сила, опыт или упрямство. Ради такого действительно можно было опоздать. Но в какой-то момент я машинально взглянул на часы, и этого хватило, чтобы они сами сбавили темп.

Дальше всё пошло по делу. Визажисты и парикмахеры быстро сделали свою работу: причёски, макияж, лёгкие штрихи, запахи. Когда мастера ушли, передо мной стояли три разные женщины – сила, разум и упрямство. Они смотрели на меня так, будто хотели услышать один ответ: «Готовы?» Я лишь кивнул. Вечер обещал быть долгим. Я кивнул. Мы вышли из комнаты, готовые к балу.

Мы вышли из комнаты без лишних слов. Я – в том же костюме, в котором стоял перед Императором: уверенный, без попытки «переизобрести» себя за сорок минут. Девушкам было что менять; мне – нет. У двери нас уже ждал слуга, поклонился и предложил идти за ним. Я только кивнул. Внутри было необычно тихо – не неловко, именно тихо: каждая из них сдержала на губах то, что звучало минутами ранее в жестах и взглядах.

Милена шла слева, и красный на ней работал честно. Платье тянулось ровной, струящейся линией, без излишних переломов, будто его кроили по памяти о её походке. Золотая вышивка ложилась тонкими ветвями – по плечам, чуть ниже ключиц, по линии талии – и не «кричала», а подчеркивала, где у неё сила, а где слабость, которую никто не увидит. Разрез на бедре – именно столько, сколько можно назвать «аристократической смелостью»; не вызов, а намёк: да, вспыхну, если надо.

Украшения она выбрала так же сухо, как и ведёт клинок: тонкое колье-нить, серьги без лишних подвесок и круглый браслет на запястье, который не мешает руке. Каблук – тонкий и длинный. Волосы собраны в высокий хвост, упрямая прядь укрощена шпилькой. Запах – пряный, сухой, с тёплой кожей в шлейфе. Когда она повернула голову, золотая нитка на шее коротко вспыхнула – и погасла, словно выжидая.

Ольга – справа: чёрно-белое, точное, как формула. Белая гладь корсажа ловит свет, чёрный шёлк юбки гасит его обратно, и между ними – тонкая граница, прочерченная линией. Силуэт строгий, сдержанный, но не холодный: её «да» слышно не громче шёпота, просто его нельзя не услышать. Линия плеч – без бретелей, открытая, потому что она умеет держать осанку и тишину одновременно.

На ней металлический акцент – ожерелье из серебра, гладкое, как вода, и серьги-капли. Перчаток нет: руки у Ольги говорят сами за себя, и она не прячет их, когда берёт своё. Волосы уложены волной на один бок, на виске – едва заметная заколка с прозрачным камнем. Запах – тонкий цитрус, уходящий в древесину; умный, «несладкий». Когда она улыбается одним уголком, кажется, что это сделал аромат, а не она.

Злата – между ними, на полшага впереди, как и положено дочери Императора, даже если это не официальный протокол. Белое платье без лишних украшений и с аккуратным, почти скромным декором по линии талии. Никаких «канделябров» из камней; только гладкая ткань, сдержанный V-образный вырез и рукава, прижимающиеся к коже, будто платье слушает её дыхание. В этой белизне есть парадокс: в ней упрямство читалось ярче.

Её украшения – самая сдержанная игра. Тонкая цепочка на шее с маленьким знаком, серьги-гвоздики, узкий браслет. Волосы уложены мягкими волнами, не «кукольными». Запах – почти прозрачная пудровая нота; не девушка из дворца, а женщина, которая решила не объясняться. Я поймал её взгляд – он не упрямился, как раньше; он измерял расстояние и признавал его преодолимым. Она, кажется, что-то про себя решила. Это было не «сдалась». Это было «выбрала».

Слуга повёл нас вниз по лестнице. Внизу ждала длинная чёрная машина – слишком узнаваемая, чтобы не сравнить с императорским кортежем, и достаточно «проще», чтобы это сравнение не было похвалой. Снаружи – строгий лак и ровный рельеф брони под дверными линиями; изнутри – белая кожа, свет мягких полос вдоль потолка, всё чисто и собранно. Императорский лимузин – как правило. Этот – как хорошее повторение. И, честно, это повторение меня устроило.

Мы расселись без церемоний. Я – ближе к двери. Ольга – напротив, Милена – по диагонали, Злата – рядом, но так, чтобы не касаться лишний раз. Столик выехал бесшумно: узкие флейты с шампанским, миниатюрные канапе – смешно выверенные по композиции, будто кто-то в этой машине тоже окончил Академию, только кулинарную. Я взял бокал, кивком разрешил и им. Ольга отпила по правилам, Милена – как после победы, коротко, без вида, что торопится, но и без игры на публику. Злата к бокалу не притронулась – ладонь коснулась ножки, и тут же отступила, как будто теперь она предпочитает держаться с ясной головой.

Канапе исчезали с тарелки неспешно. Мы за день не успели толком поесть, это было честно. Злата к еде не прикасалась, и я не стал спрашивать почему. Внутри машины царила редкая тишина, в которой каждый занимался своим: Ольга проверяла в телефоне список фамилий – быстро, одним глазом; Милена закалывала непокорную прядь ещё одной шпилькой, улыбаясь самой себе; Злата смотрела в окно и думала о чём-то, что теперь по праву можно было назвать «нашим».

Мне, по-честному, было достаточно просто смотреть. Те несколько минут в комнате при сборе застряли на сетчатке, как вспышки камер. Я не возвращался к ним словами; мне хватало картинки. Мы ехали, и в этой молчаливой паузе я поймал простую мысль: с Миленой и Ольгой мы стали ближе – без громких обещаний; со Златой – проступила готовность не создавать фронт там, где нам предстоит идти рядом. Чем меньше у меня будет «героических» войн под домашней крышей, тем лучше для всех – и в Империи, и в моём мозге.

Город за окном перетёк в другую скорость. В салоне стояла тихая, немного гнетущая пауза – говорить не хотелось никому: кто-то стыдился, кто-то думал о своём. Я уже приготовился к затору у ворот, но наш лимузин повели отдельной полосой – мимо машин других аристократов, чьи гербы рябили на капотах. Я хмыкнул: всего час назад мы разговаривали с Оболенским – и вот уже столица собрала прессу и свиту, будто у Империи есть рычаг «включить гул».

Машина заехала во двор и остановилась у фонтана. До входа оставался путь пешком: красная дорожка, нарочно широкая – метров на пятнадцать, – тянулась ровной лентой, отрезая журналистов ограждениями. С обеих сторон вспышки шили воздух, как мелкий дождь. Я поймал себя на смешке: да, Голливуд. Тот, где тебя снимают не за роли, а за фамилию.

Двери распахнулись, и нас накрыли вопросы:

– Злата Олеговна, правда ли, что вы станете невестой барона?

– Аристарх Николаевич, вы согласны с решением Императора?

– Барон, последствия для вашего рода…?

– Госпожа Злата, а как же князь… – я не расслышал, какой именно; имя утонуло в шуме.

– Госпожа Милена, от кого ваше платье?

– Госпожа Ольга, вы поддерживаете этот союз?

Охрана Оболенских сомкнулась плотным, но вежливым кольцом. Двое – фронт, двое – борта, двое – хвост; движение стало коридором. Я привычно «прочитал» их коротким взглядом: восьмые—девятые. Князь не экономил – и правильно. Мы шли по центру дорожки спокойно, без поз и без спешки, а вопросы ломались о мягкую стену из людей в чёрной форме.

Поместье не выглядело домом – решением. Готика без карикатуры: острые арки, вытянутые окна, камень, который почистили так, чтобы прожилки времени остались там, где они красивее. От фонтана к портику вёл пологий подъём, ступени не скользили – кто-то подумал о каблуках заранее.

У дверей нас встретил распорядитель. Никаких лишних представлений и рукопожатий: короткий поклон Злате, внимательный взгляд поверх меня на Ольгу и Милену – и жест следовать. Дружинники Оболенского держали ход до самого ковра, где шум приёма под потолком за дверью ложился ровным морем – тосты, вступительные речи, приличный гул десятков фамилий.

Пройдя холл-зал, мы остановились у боковых створок. Снаружи камеры всё ещё стреляли светом, но здесь звук уже рассыпался. Я боковым зрением отметил мелочи: Ольга машинально провела большим пальцем по кромке браслета, как по холодной струне; Милена просто поправила волосы. У Златы едва заметно дёрнулось плечо и тут же выровнялось. Пауза перед входом была короткой, ровно на вдох.

Створки пошли внутрь. Мы вышли на верхнюю площадку – зал раскрывался ниже, свет мягко бил от люстр.

– Род Романовых, – произнёс распорядитель, и зал действительно взял паузу. Не ту, долгую, когда считают до десяти и взвешивают, кому пора улыбнуться; быструю, на вдох.

«Род Романовых» прозвучало неожиданно. Я сразу понял: это не случайность. Оболенский наверняка сам отдал такой приказ распорядителю – не тратить время на длинные представления и сразу связать всех четверых в одно целое. Кто бы ни вышел со мной рядом – отныне он звучит как часть моего рода. И это была уже игра.

Шум схлопнулся, как дверь, и на мгновение было слышно, как откуда-то сверху падает пыль с канделябра – конечно, не падала, это просто во мне сработала старая привычка искать лишние звуки.

Злата едва заметно дёрнулась, будто внутри что-то возразило, но тут же выровнялась и шагнула дальше, не меняя выражения лица. Милена и Ольга, напротив, будто расслабились. Я почувствовал от них то самое тепло – даже фон их Эхо изменился, стал мягче, спокойнее. Их признали моим родом – и они это приняли.

Зал в этот момент замолчал, спрессовался в тишину. Даже те, кто стоял спиной, оборачивались медленно, стараясь не шуметь, но чтобы увидеть своими глазами. Каждый шаг теперь был как под прицелом.

Музыка снова заиграла. Она начиналась с едва слышных, мягких нот и постепенно нарастала, заполняя зал. Я не понял – это живые музыканты так тонко подстроили момент, или где-то за пультом сидит диджей с хорошим вкусом. В любом случае вышло впечатляюще: классика в современной обработке, лёгкая, но не вульгарная, идеально подходящая фоном.

Зал ожил. Люди снова зашептались, и этот рой голосов сложился в ровный аристократический гул. Официанты с подносами ходили между группами гостей, разнося бокалы и лёгкие закуски. На фуршетных столах уже лежало немало блюд, но я понимал – это только начало, впереди ещё горячее и десерты. Гостей было больше сотни, и это явно не предел: я видел, что есть балконы и двери, ведущие в сад, где тоже собирались люди. Поток машин у ворот всё ещё не иссяк, значит, дальше будет ещё плотнее.

Кто-то уже начал двигаться к нам. Сначала пара человек, потом ещё – словно проверяли, кто осмелится подойти первым. Я гадал: это будут знакомства или скандал? А может, и то и другое одновременно. В памяти звенели вопросы журналистов про какого-то князя. Бывший жених Златы? Почему-то мне казалось, что дуэль сегодня у меня точно будет. Вопрос только – по какому поводу.

Я заметил, как Милена напряглась. Она вздрогнула, как будто увидела кого-то знакомого в толпе. Я поймал её взгляд – там мелькнуло узнавание, слишком явное, чтобы ошибиться.

Что ж… как минимум одна проблема меня сегодня ждёт. А может, и несколько. В конце концов, какой же бал без дуэли?