Потому что все времена, когда-либо бывшие в Петербурге, не закончились — они длятся и длятся, как грамматическое настоящее, и из одного в другое можно пересесть, как сменить ветку в метро. В сущности, в Петербурге соблюдается классическое правило древнегреческой трагедии: единство времени, места и действия. И это вносит ноту мифологической предопределенности в наши отношения с городом.

Время спрессовано в пыль и притаилось во всех щелях, оно летейской водой омывает эти гранитные набережные, с которых глядят друг на друга египетские сфинксы и сфинксы Шемякина, оно пульсирует во всех взорванных храмах и прячется под каждым срубленным деревом. На Семеновском плацу, где чуть не расстреляли Достоевского, а теперь детишки бегут на спектакль в ТЮЗ, на месте крепости Ниеншанц, где вот-вот распорет небо громадина Газпрома, в бермудском треугольнике Новой Голландии.