Мы внутри одного из пластов жизни. Остальные ускользают. Но они посылают вести — смешные и грустные, так мы хотя бы знаем, что упущено. В этот раз мы упустили город. Его сложно терпеть летом, но мы пытались. Сидели на открытой веранде, на серых диванах, пили апероль-шпритц из гигантских бокалов, смотрели, как тает лёд в оранжевом. Прилетала пчела, садилась на ухо, как украшение, ветер развевал занавески. Кирилл рассказывал о судебном процессе: если человек везёт с собой тараканов, покупать им один билет на всех или на каждого таракана отдельно? Вопрос решился в суде. Обилеченные тараканы стали героями коммунарского фольклора, видимо, навеки.
Дашка описывала страусов из галереи в Урбино: «Это были прекрасные страусы — как птеродактили. В центре картины был Эдем, населённый живностью. Страусы располагались по углам, и по их лицам было видно — они шли долго. Мы на второй день в Урбино так и выглядели, как эти страусы — искусство вошло в нас и не вышло».
Сидели в каких-то дворах. Гуляли по берегу закатной Ангары. Смотрели, как всё отражается во всём. Как в детстве, стояли в очередь на колесо обозрения, которое нынче называется «колесо познания». Читали надписи на футболках. Наверное, это был тайный флешмоб про футболки с надписями. Мне навстречу попались «Losing is nothing, silence no more», «Mentally somewhere else», «I’m living in the future so the present is my past my presence is a present kiss my ass» и — это, должно быть, первая строка гимна прокрастинаторов — «Just do it later», она же и последняя.
Бродили по берегу Иркута. Стрекоза с прозрачно-золотыми с алым пятнышком крылами сидела на Дашке. Дашка была печальна, и мы решили опечалить её так, чтобы прежняя печаль померкла. В помощь нам прискакала белка, удивительно хищная. За орехи она пела, танцевала, декламировала «Евгения Онегина», целовала руки, сидела на плечах, а потом дала мне пощёчину хвостом и ускакала красиво, но у нас были ещё орехи, поэтому сразу прискакала назад. Я фотографировала солнечную дорожку на воде. Больше всего фото Иркута на закате походило на УЗИ во время беременности.
Подростки тем временем длили своё интенсивное существование отдельно. Ночевали в гостях, пытались съездить на конюшню, а потом отправились на фестиваль косплея. Марта вернулась с видео, с рассказами, с очередными ста томами манги — и мы снова почувствовали пласты жизни, которые рядом, но ускользают. Для начала она рассказала, как пятеро девушек косплеили фей Винкс (у кого несколько лет назад был небольшой ребёнок-девочка, тот рыдает, остальным лучше не углубляться). Они танцевали на сцене в минималистических одеждах с крыльями за спиной, но по сюжету там ещё должна была быть старушка-директриса Фарагонда. На эту роль одна из фей пригласила своего парня. Он с блеском сыграл старушку, а потом, как был, в серой юбке до пят, на сцене сделал девушке предложение со словами: «И, надеюсь, ты больше никогда не заставишь меня участвовать в аниме-фестивале!» Мы ни за что не смогли бы представить, что такое бывает, что оно совсем рядом, что белый свет ни на чём не сошёлся клином хотя бы потому, что клиньев не хватит — прекрасного слишком много. Нам предстояло увидеть на Мартиных видео человека в накладной голове дракона — с люминесцентными зелёными глазами, раскосыми чуть более, чем полностью, и зелёными перьями. Под накладной головой красовалась футболка с надписью «ГрОБ» и лицом Егора Летова.
Звездой косплея было что-то вроде гигантской костюмированной сколопендры — она танцевала и издавала лапками некоторый звук. Костюм сколопендры стал Дашкиной мечтой. Ей почему-то показалось, что это существо воплощает свободу и естественность, не говоря уж о красоте. Фантазиям Дашки о том, как она появляется в ростовом костюме фиолетовой сколопендры практически повсюду — в лесу, в дачном посёлке и, конечно, на работе, ещё предстояло стать частью нашей жизни.
— А теперь... угадайте кто? Вы точно их знаете!
Мы сильно мучились. Девочка с дубинкой не то преследовала, не то соблазняла мальчика, который не то сопротивлялся, не то поддавался, а потом сложил бумажный самолётик, запустил в зал и взял девочку на руки. Это была настоящая страсть, но чья именно, мы догадаться не могли. «Да это же Телеграм и Роскомнадзор!» — снизошла Марта. Это были они — пласты жизни.
Наш собственный пласт тем временем всё утончался. Опавшие листья легли на дороги. Пух иван-чая сбился от дождя. Темна вода в глубоких колеях, по ней бегут собаки, от собак летят брызги. «Ты снимаешь эльфийские уши, стоя лицом к стене, и я слышу, как твои уши тревожно шуршат в тишине...» Мы многое успели напоследок: испекли пирог с четырьмя видами ягод, засунули ноги в таз с кедровым кипятком, медитативно сходили от станции Трудный к скальнику Витязь и обратно, встретили ангела на станции Орлёнок...
Лазили по крыше, с которой видно звёзды, искали в лесу зимовье, раз за разом подставлялись под благословенье старика мицелия и не успевали обработать его дары. Дашка обнимала вазон с маслятами и тащила его вдаль. Я пропагандировала репу: репа — сибирское манго! Развили конспирологическую теорию о сговоре писателя Солоухина с эльфами. Обнаружили в доме нового любимца — паука размером со спичечный коробок с лицом инка на спине — и смирились с его существованием. У нас был костёр закрытия сезона, и мы пели, а собаки сидели у огня и вглядывались в темноту. Кто-то поставил рядом с нашей тропинкой пять золотых цветов, и мы нашли их утром как последний привет лета.
А потом пришла осень. Она была ещё ненастоящая, сама себе предчувствие, с утра шёл слепой дождь, я сидела на сосновом чурбаке, а он мне капал и сиял. Лес выглядел как комната, из которой всё вынесли — пустым, спокойным, чистым. Я смотрела, как на осине дрожат листья — каждый лист дрожит отдельно, и каждая ветка отдельно от них, и с радостью видела, что лес похож на комнату... В ней всё как было, вышла только я.
Я смотрю на место и время, где меня больше нет, и, оглядываясь через плечо на ушедшее лето, понимаю, что жалеть не о чем.