Лето на исходе — значит, пришло время снова поехать в Бурятию. Рецепт был беспроигрышным. Есть вещи, которые можно повторять много раз, и от этого они не становятся хуже. Поездка в Жемчуг — одна из таких вещей. Странная совокупность простых удовольствий разного уровня не подводила ещё ни разу: бассейн с горячей минералкой на открытом воздухе (вот он, наш ответ онсенам), чебуреки с сыром — монструозно огромные символы изобилия, галлюциногенные горы, Иркут и река Харагун, к которой у меня особые чувства. Сколько написано о Петербурге или Москве, а мои любимые — Кедровка, Тулдунь, Безымянка, Ирокинда, Таёжный, река Бугатай, река Харагун — скажет ли кто о них? Уверена — это нужно, не знаю зачем, но мне нужно сказать о тех, о ком никто не скажет, перевести их в слова, дать им это измерение жизни. Я должна сказать, я скажу: мозаичная поверхность Иркута — хаки и серый, как будто длинная, спокойная рыба арапайма плывёт и плывет, занимая всё русло, и ей не надо воды — она сама вода, многослойная нематериальность гор, туман и синева опускаются на Тункинскую долину.

Знаки с самого начала были благоприятны. В Култуке мы зашли в столовую. Её стены были украшены ожидаемыми фотографиями Байкала (и, тоже вполне ожидаемым, поясным портретом местного участкового). Некоторые, участковый включительно, были вполне ожидаемо подписаны: «Ольхой», «Бухта Песчаная», «Иван Петрович»... Но с одного фото свисала полуоторвавшаяся надпись, которая надолго меня заняла: «Вид с горы Катька Дура». Давно меня вот так прямо в лицо не оскорбляла деталь интерьера. Вдохновившихся Катькой Дурой добивала реклама шаурмы: «Наша шаурма окутана любовью, потому что она завёрнута в loveаш». Loveаш вкупе с портретом участкового и Катькой Дурой высотой 3050 метров сливались в неповторимый ансамбль. Знаки были благоприятны, путешествие как будто обещало дать нам возможность познать жизнь, как мы её ещё не познавали. Так и получилось. Мы попали в град, а град попал в нас. По дороге видели огромный глаз, вырезанный на воротах, и странное животное в лесу — может, чупакабра, или капибара, или пластично двигающийся оживший корень...

Как все, кого ведёт по жизни левая пятка, в самый последний момент мы забронировали комнату в гостевом доме «Шантарам». Или «Шандарах». В общем, в самом дешёвом из возможных мест, поэтому были готовы ко всему. Наше всё, правда, не предусматривало, что на гостевом доме нет вывески. Телефоны не работали. Квест явно входил в стоимость проживания.

Мы заходили во все дома подряд — никто не знал, где находится «Брандашмыг». Некоторые ещё спали, но просыпались и вступали с нами в беседу. Нам предлагали чай и моральную поддержку, говорили, что мы не первые, кто ищет «Шляпендрон», но нашли ли его наши предшественники, неизвестно, потому что никто из них не вернулся и ничего не рассказал. Мы обнаружили улицу Харагунская и немедленно полюбили её, потому что я готова полюбить всё, что названо в честь реки Харагун, а после бесплодных поисков «Драбадана» я была готова полюбить что угодно. Побеседовали с чудесной старушкой и полюбили её настолько, что в следующий раз решили уже жить у неё, а не блуждать бесплодно в поисках «Прибабаха»...

В общем, мы нашли его — на отшибе, за железным забором. Возможно, это был и не он, но нам было уже не важно. Из потрёпанного жизнью здания вышла чудесная бабка повышенной угрюмости. Это был архетип бабки, эталон, золотой стандарт.

— Здравствуйте! — выдохнули мы. — Это гостевой дом «Гондурас»?

— Да, это мы. Чё надо? — мрачно ответила бабка, и мы немедленно полюбили её, потому что не видели альтернатив.

— Мы бронировали комнату. На Букинге.

— Что такое Букинг? — ещё мрачнее спросила бабка, и наша любовь усилилась настолько, что её стало довольно трудно выносить, поэтому мы занесли в комнату рюкзаки и пошли купаться в минералке.

Минералка на этот раз была имени Конька-горбунка. Один бассейн был с водой студёной, а другой с водой варёной. Третий — ну, не с молоком, но кипело кипятком. После кипятка мы доползли до воды студёной и, вяло колыхаясь, констатировали, что царевичем никто не стал. Стены этого бассейна были покрыты надписями, в основном географического характера: Шеньян, Магадан, Сусуман, Ханчин, Хабаровск, Ноябрьск, Петербург... И среди них скромно выцарапано — Асгард. Мы напряглись. Неужели сам Тор булькал в этом бассейне? Я стала приглядываться к окружающим. Наибольшие подозрения вызывал чувак с бородой и учительским пучком на бритой голове. Пучок состоял из дредов, но всё равно напоминал о советской школе. «Может, в Асгарде сейчас так носят...» — подумала я, и тут меня сбил с ног мальчик.

— Эй, Маракас, куда прёшь? — крикнул ему друг, и отблеск Асгарда упал на наши лица. Ас Маракас — что может быть лучше?

Вечер был посвящён старушкам. Я нашла самый грустный магазин на свете — у открытой двери с выцветшей вывеской на крылечке сидели две бабушки. За дверью было темно. Там не было ни света, ни товаров — сплошь пустые полки, но он был открыт. Это был мой единственный шанс скупить весь магазин — то есть то немногое, что в нём всё же обнаружилось. Провожая меня с крыльца, старушка говорила: «Вот спасибо, выручила». А у мрачной бабки в гостевом доме обнаружился белый шкафчик архаичной конструкции — на нём стояла Зелёная Тара с двумя здоровенными мисками подношений, а прямо под Тарой — коллекция дамских романов — штук сто с названиями типа «Зов любви», «Весть любви», «След любви», «Путь любви», «Год любви», в общем, всё любви — чуть ли не «Чебурек любви» и «Таракан любви», но когда наверху, над длинным рядом этих книг, Тара уже спустила зелёную ножку, чтобы бежать на помощь тем, кто в этом нуждается, книги выглядят иначе — любовь выглядит иначе.

Мрачная бабка, хранитель гостевого дома, оказалась нежным ангелом. Она топила печку, чтобы мы не замёрзли, выставляла к печке стулья, чтобы развесить на них купальники и полотенца, предлагала чай с мёдом, давала хорошие советы (действительно хорошие). В микрокомнате окно открывалось внутрь и в открытом виде занимало собой полкомнаты. За окном лил дождь, так и лил всю ночь то громче, то тише. Под окном, на стенке, обнаружилось художественное высказывание, сделанное красной помадой: на мой взгляд, это был циклоп, хотя, возможно, Чебурашка или муха-мутант — она приветливо смотрела на меня сквозь ночь одним глазом, я просыпалась, засыпала опять и утром почувствовала, что помолодела.

Медленно, под проливным дождём мы двинулись. И тронулись. Тут хочется поставить точку, но не надо — мы двинулись и тронулись завтракать, гулять, купаться в минералке, а сами по себе мы двинулись и тронулись уже давно. В кафе «Мессалина» (а может, «Мандолина»?) мы зашли из умиленья и поржать. Оно отличается тем, что какой бы напиток человек там ни заказал, ему обязательно нальют немыслимое, что с ним делать — непонятно, но пить немыслимое нельзя. Вот мы зашли поинтересоваться, не попрали ли они традицию. Кое-что действительно изменилось: кафе «Прозерпина», стоящее рядом с нашим ответом онсенам, стало, оказывается, нашим ответом дорамам! Там работали два мальчика и девочка. Один, улыбаясь как кинозвезда, принимал заказы, на нём была бандана, на бандане — высокое синее небо. Второй выглядывал из-за занавесок, а потом снова прятался за ними (наверное, в этом была концепция или хотя бы этому была причина). Девочка в красной футболке и красной головной повязке ходила между столиками, даже не подозревая, что превращает происходящее в кино одним своим присутствием. Мужик в кирзачах немного выбивался из стилистики, но, видимо, был нужен по сюжету. Мальчик из дорамы немедленно принес нам немыслимое. Это был капуччино без молока, и только стадо коров обескураженно мычало за окном. Вкус был настолько аутентичен, что я потеряла лицо с первым же глотком. Традиции сохранились. Зато именно там, в «Скарлатине», мы окончательно раскрыли тему любви, встретившись с побратимом loveаша — соусом чили «Любимый бегемот».

Час спустя мы снова сидели в тёплой минералке под холодным дождём. Капли, отталкиваясь от воды, так высоко подпрыгивали, что под определенным углом можно было увидеть, что дождь идет вверх. В поле моего зрения все были счастливы. Влюблённые носили друг друга на руках, многодетные отцы купали детей пачками, иногда прихватывая чужих, старики держались за руки, осторожно спускаясь в воду, подружки болтали, сидя на бортике. Все были некрасивы, и от этого было легко. Избытки, недостатки, синяки, морщины выглядели как есть — просто фактом жизни, неважным на фоне самой жизни. Хорошо было всем. Может, для всеобщего счастья просто нужно больше бассейнов с минералкой?