В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ, перед самой полуночью, меньше чем через дюжину часов после заявления Ассоциации, мир охватил ужас. Если бы это происходило постепенно, сначала в одном месте, потом в другом, то сейчас можно было бы дать какой-то последовательный отчет об этих событиях. Но катастрофа обрушилась почти на весь изумленный мир одновременно, и гигантский масштаб этого события делает тщетными любые попытки полностью описать ужас нашего мира, когда он пробудился, чтобы погибнуть. Впрочем, будет достаточно дать некоторое представление о происходящем в таком городе, как Нью-Йорк, потому что творящийся там ужас был сильнее, чем в других местах.

Рассказов о том, как все началось в Нью-Йорк, собрано почти неисчислимое множество, и из одного из них, рассказа некоего Эдварда Уорли, можно почерпнуть, пожалуй, самое яркое представление о катастрофе. Рассказ Уорли, которому он дал несколько банальное название «Мой опыт во время кошмара», дает не только описание начала катастрофы в Нью-Йорке, но и фактически показывает, как это происходило во всем остальном мире. Ибо все то, что происходило в ту ночь в Нью-Йорке, имело место и в тысячах других приморских городов, и то, что Уорли увидел на улицах своего города, в тот же час увидели миллионы охваченных страхом людей. В Нью-Йорке масштаб этого события был больше, но ужас, которые оно несло, везде был одинаковым — таким, как Уорли описал его.

Этот Эдвард Уорли неосознанно показал себя в своем собственном повествовании довольно заурядным человеком средних лет, основную часть жизни проводящим за сложением и вычитанием цифр в брокерской конторе на Брод-стрит. По его словам, чтобы избежать толкучки в метро, он снял комнату неподалеку от работы, в одном из узких жилых домов, разбросанных тут и там к востоку от финансового района, на нижней оконечности Манхэттена. Именно этот факт вкупе с другими обстоятельствами выдвинул Эдварда на первый план, в самое сердце первого пришествия ужаса. Ибо за полчаса до полуночи в ту роковую ночь 27го он решил, что ему не помешает короткая приятная прогулка по теплому весеннему воздуху, и направился на юг, к маленькому открытому парку Бэттери.

В это время, незадолго до полуночи южная оконечность острова, загроможденного огромными зданиями, каковым является Нью-Йорк, была погружена в почти сверхъестественную тишину и одиночество. Так, по крайней мере, показалось Уорли, когда он теплой весенней ночью шел на юг по тихим улицам, от одного пятна света, отбрасываемого фонарем, к другому, между высокими, необъятными зданиями, которые вырисовывались в темноте по обе стороны от него. Эти здания, бывшие центром невероятной активности в дневные часы, стояли безмолвными под яркими весенними звездами, словно это были еще не до конца разрушенные руины какого-то могучего, но заброшенного города. На севере, в районе Мидтаун, отблески света на фоне неба говорили о том, что на тамошних многолюдных улицах все еще кипит жизнь, но Эдвард, шагая все дальше, не встретил никого, кроме одного случайного полицейского, который бросил на него пристальный взгляд из-под фонаря на углу. Затем, через несколько мгновений, Уорли ощутил новый порыв свежего соленого воздуха. Он уже проходил между последними огромными зданиями, миновал надземный переход над дорогой и оказался в тихом маленьком парке.

По его словам, он прошел половину пути по темному парку, направляясь к южной ограде набережной, прежде чем почувствовал, что перед ним находится что-то необычное. Сверкающее море, уходящее в темноту, скользящие по нему тут и там огоньки небольших судов и далекие мигающие огни Бруклина и Джерси, раскинувшиеся слева и справа — это было единственное, что привлекло его внимание в те первые мгновения. Затем, когда Уорли оказался в нескольких ярдах от южной железной дороги, он резко остановился, внезапно увидев перед собой огромную блестящую мокрую массу, которая лежала на краю волнолома и, казалось, медленно двигалась. «Это было так, словно кто-то вывалил на край парка огромную массу блестящего желатина, влажного и поблескивающего в свете нескольких фонарей, горевших вокруг меня, — вспоминал он потом. — Эта масса растянулась вдоль всего края парка, ограниченного бетонным волноломом. Она свисала с волнолома в плещущиеся морские воды, и поскольку это вещество, казалось, медленно двигалось, я сперва подумал, что оно стекает вниз, в море. Но затем, после того, как я немного постоял там, глядя на это плавное движение сверкающего вещества, я увидел нечто, заставившее меня в изумлении протереть глаза. Я увидел, что блестящие массы вовсе не стекали в море, а наоборот, вытекали из него!»

На мгновение Эдвард застыл на месте, глядя на эту субстанцию в полнейшем изумлении. Серая блестящая пена медленно и плавно переваливалась через край волнолома, вытекая из моря внизу, плавно растекаясь по бетонной стенке и добавляясь к огромной сверкающей массе вещества, которое уже лежало по всему морскому краю парка! Это было беспрецедентно, невероятно, и на мгновение, показавшееся Уорли бесконечным, он замер, уставившись на эти сияющие, огромные, желеобразные горы, которые текли в нескольких футах перед ним, изгибаясь и подрагивая. А потом из скользящей массы внезапно выдвинулся огромный, толстый шлейф блестящего желе — словно огромная рука — и устремился прямо к нему!

Это вывело Эдварда из оцепенения. Когда гигантская «рука» потянулась в его сторону, он отшатнулся, невольно издав пронзительный крик. По его словам, в тот момент крайнего ужаса, в голове у него по какой-то странной прихоти его разума, промелькнуло воспоминание о слабо шевелящейся светлой слизи, которую в последние дни находили на пляже и на волноломе, но уже в следующее мгновение эта мимолетная мысль растворилась в охватившем его абсолютном ужасе. Тем временем, к нему потянулась еще одна огромная изогнутая «рука», высунувшаяся из «желе» рядом с первой — она плавно и быстро удлинялась, в то время как скользящая и трясущаяся пена, из которой они исходили, тоже текла к нему по траве и по тротуару. Это были огромные блестящие аморфные «сугробы» высотой в целый ярд, они с каждым мгновением становились все больше и больше, и следом за ними из воды поднимались на волнолом все новые и новые «комки», добавляясь к ним.

Уорли, правда, видел это лишь мельком. Он был слишком ошеломлен, и когда вторая «рука» метнулась к нему следом за первой, он снова отшатнулся назад, а затем, шатаясь и не видя ничего вокруг, побежал к северному концу парка. Он пробежал через весь парк — и тут из-под нависающих над дорогой надземных путей ему навстречу выскочили две фигуры в синих полицейский мундирах. У одной из них в руке поблескивал пистолет, и при виде них Эдвард с облегчением остановился и начал оседать на землю.

— Оно выходит из воды, там! — только и смог прохрипеть он, указывая на южную сторону пака. — Серое вещество, как желе — протоплазма, о ней в газетах писали… Оно идет!..

Полицейские с сомнением посмотрели на него, а затем, вглядываясь в темноту в дальнем конце парка, начали медленно продвигаться в том направлении, держа оружие наготове. Уорли с бешено колотящимся сердцем наблюдал, как они исчезают в ночном сумраке. На мгновение воцарилась тишина, на фоне которой до его слуха донесся неестественно громкий шум поезда далеко на севере. Потом он услышал внезапный резкий возглас, донесшийся из темноты на юге, и в следующее мгновение темнота разорвалась вспышкой пламени и оглушительным грохотом выстрелов. А потом на фоне сверкающей воды он увидел огромные «руки», взметнувшиеся вверх, словно темные, могучие щупальца, и когда они опустились обратно, выстрелы стихли — вместо них раздались крики, которые резко оборвались, после чего снова наступила тишина. Дрожащий Уорли по-прежнему смотрел вперед, в глубину парка, и через мгновение увидел там новое движение, словно что-то медленно приближалось к нему. Наконец, в свете ближайших фонарей он разглядел, что это была все та же огромная блестящая серая масса, плавно движущаяся через парк в его сторону, и что в этой прозрачной желеобразной пене, как мухи в янтаре, застыли темные, скрюченные тела двух человек!

При виде этого зрелища Эдварда охватил еще более леденящий ужас. Он застыл на месте, а потом вдруг смутно осознал, что нетвердой походкой бежит на север, прочь от парка, по темным, безмолвным улицам, что откуда-то сзади слышатся другие вопли ужаса, на этот раз женские, и что издалека, с востока, тоже доносятся крики — слабые, но полные боли. Он услышал, как будто с большого расстояния, внезапный гул криков и визга, который прокатился по окраинам огромного города подобно распространяющемуся пламени, услышал, как внезапно зазвенели колокола, добавляя к этому гвалту еще больше шума. К тому времени Уорли, пошатываясь, свернул на восток, в район своего жилья, движимый неосознанной тягой к дому, но когда он, спотыкаясь, помчался по одной из узких улочек своего района, новый шум, внезапно поднявшийся в нескольких кварталах впереди, заставил его остановиться.

Затем, когда первый клубящийся у него в голове туман ужаса рассеялся, он посмотрел вперед, вдоль темной улицы. На всем ее протяжении были видны только круглые пятна света на перекрестках, но теперь он увидел, как через эти освещенные участки навстречу ему навстречу несется быстро растущая толпа полуодетых людей, которые выскакивали из домов, дико размахивая руками и издавая хриплые крики животного страха. Далеко впереди, в конце улицы, почти у самой набережной, толпа была особенно огромной, и все эти люди бежали к Эдварду. А затем он также увидел, что было позади них и от чего они так испуганно убегали — с восточного конца улицы в его сторону плавно катилась вслед за убегающими фигурами людей огромная блестящая серая волна высотой человеку по пояс, скользящая масса блестящего желеобразного вещества. Она растянулась по всей ширине улицы и без усилий двигалась за беглецами, выбрасывая вперед огромные извивающиеся «руки» и пытаясь дотянуться ими до беглецов. Вот «руки» схватили двоих отставших, сжали их — и стали втягиваться обратно в сверкающую пену вместе с людьми!

В этот момент в мозгу Уорли снова промелькнуло воспоминание о бегло просмотренных газетных статьях.

— Протоплазма! — снова невольно вырвалось у него. — Целые тонны протоплазмы — и они распространяются по всему городу!

Так оно и было. Потоки серой блестящей протоплазмы катились вперед, становясь все мощнее, они хлынули по узким улочкам, а обезумевшая от страха толпа разбегалась перед ними. Они быстро и плавно втекали в здания, из которых доносились ужасные вопли, они выбрасывали огромные щупальца, состоящие из той же самой желеобразной субстанции, что и остальная масса, и хватали ими кричащие маленькие фигурки, не способные увернуться от них. Могучее, бездумное и безмозглое, лишенное нервов чудовище, огромная волна живой пены неслась по улицам и заливалась в здания, чтобы смыть с них все живое!

С юга и с запада доносились вопли и стоны — это другие огромные волны серого «желе» хлынули по улицам обреченного великого города из окружающих его вод. Могучий прилив смерти набирал обороты!

Уорли отскочил назад, когда по улице мимо него с ревом промчалась длинная полицейская машина, и бегущая впереди толпа с воплями разбежалась в обе стороны. Машина затормозила всего в нескольких ярдах от надвигающейся сверкающей волны, и Эдвард увидел, как из нее выскакивают фигуры в синих мундирах, в изумлении и ужасе взирающие на огромную блестящую массу протоплазмы, катящуюся к ним. Они быстро пришли в себя, разбежались по разным сторонам улицы и стали поджидать приближения волны. Затем послышалась быстрая резкая барабанная дробь мощных автоматов, палящих в нее разрывными стальными пулями. В то же время раздался глухой взрыв гранат, брошенных в сверкающую пену, и на мгновение Уорли почувствовал внезапно вспыхнувшую надежду. Но поток протоплазмы все равно неудержимо катился вперед, не обращая ни на что внимания. Пули, пробивавшие желеобразную массу, оставляли в ней дыры, которые мгновенно затягивались, гранаты, взрывавшиеся в ней, заставляли ее разбрызгиваться во все стороны, но в следующее мгновение блестящие ошметки начинали плавно ползти обратно и снова соединяться в единое целое с основным потоком.

И все это продолжало неудержимо нестись вперед. Прежде чем полицейские, выстроившиеся в ряд вдоль улицы, смогли осознать тот факт, что это существо невозможно убить или даже ранить человеческими средствами, волна обрушилась на них. Мириады щупалец протянулись к ним, схватили их и втянули в себя, после чего волна поползла дальше вместе с их телами, темневшими в ее прозрачной серой массе.

ВПОСЛЕДСТВИИ УОРЛИ ТАК и не смог ясно вспомнить то, что случилось с ним в следующие мгновения. Он знал, что при виде этого зрелища им овладело совершенно безумное исступление, что он был полон ужаса и отчаяния и что вместе с другими убегающими людьми, спотыкаясь, брел по узким улочкам на север, к единственному шансу вырваться из смертельной ловушки, в которую превратился остров, но его воспоминания об этом были не такими страшными, как можно было бы ожидать — в памяти сохранились только туманные, расплывчатые моменты. Вместе с окружавшей его охваченной паникой толпой он толкался, наступал кому-то на ноги, прокладывая себе путь по запруженным улицам сквозь тьму этой ужасной ночи, а позади них, с юга, востока и запада, неслась по их следам могучая волна протоплазмы, спокойная, плавная, без усилий сметающая все на своем пути. Она затопила всю южную половину острова, проползая по узким улочкам и постепенно вбирая в себя измученных беглецов, продвигаясь на север и вглубь от окраин города. И в нее неуклонно вливались все новые огромные массы, новые потоки протоплазмы, изливающиеся из окружающего остров моря.

Тогда Эдварду казалось, что он пробивается вперед сквозь душившие его кошмары какого-то ужасающего сна. Хриплые крики тысяч бегущих людей, которые выскакивали из домов и неслись на север, пронзительный звон колоколов и свистки полицейских, грохот гранат и стрельба, которой защитники города тщетно пытались остановить эту скользящую, неодолимую пену, вопли людей, бьющихся в агонии, тех, кто упал перед огромной волной смерти, тех, кого она выволокла из зданий сквозь разбитые окна, слабый, далекий рев паники, доносившийся из пригородов на западе и востоке — все это слилось в сознании Эдварда в один могучий, непрекращающийся рев абсолютного ужаса.

Он не мог предположить, сколько часов пробивался на север сквозь охваченные страхом миллионные толпы людей, хлынувших ночью на улицы, прежде чем, наконец, достиг северных высот острова. Там, остановившись в дверном проеме какого-то дома, в то время как ревущая толпа понеслась мимо него к мостам через реку Гарлем, которые были единственными выходами с этого острова смерти, Уорли оглянулся назад и стал всматриваться в темноту. Огромный город, раскинувшаяся вдалеке масса мигающих огней, простирался перед ним, его улицы то тут, то там оживлялись движущимися огнями — это были другие дикие толпы, которые тоже мчались на север, спасаясь от протоплазмы, и от которых исходил глухой, далекий рев страха. Однако дальше к югу, в центральной части города и в его окраинных районах, никто не двигался. Оттуда не доносилось никаких криков, потому что там вокруг острова вздымались и перекатывались по нему подобно огромной волне, полной тишины и смерти, могучие блестящие массы пены, сметающей все на своем пути. И все новые тонны протоплазмы поднимались из глубин океана, заливая остров гигантскими сверкающими волнами.

Уорли выскочил из своего укрытия и снова заспешил на север, проталкиваясь через заполонившую улицу обезумевшую толпу. В голове у него вяло шевелилась мысль о том, есть ли на всей Земле хоть одно место, где можно укрыться от этих могучих безмозглых масс, которые так внезапно и странно появились из моря. Если бы он только знал, что все то, что он испытывал, пробираясь на север в последние часы той ужасной ночи, переживали в тот момент все люди не только в Нью-Йорке, но и на всех берегах и во всех приморских городах Земли, где человечество спасалось бегством от катастрофической протоплазменной волны смерти. Из всех морей нашей планеты в один и тот же час, почти в один и тот же момент, поднялись одинаковые могучие сверкающие волны, устремившиеся вглубь островов и континентов. Они захлестывали и огромные города, и тысячи крошечных деревень, и пустынные бесплодные пляжи — гигантские сверкающие массы протожизни скользили в один и тот же час по улицам Лондона и Иокогамы, Копенгагена и Майами, в тысячах городов, сметая на своем пути охваченные страхом толпы людей.

Гибель! Это слово уже разнеслось по приморским городам и деревням и достигло тех, кто жил в глубине материка. В те страшные часы оно разнеслось по ошеломленному и охваченному ужасом миру. Могучие волны протоплазмы, каким бы немыслимым ни было ее происхождение, было не остановить. Пули, бомбы и ножи были для нее безвредны. Осколочно-фугасные снаряды рассеивали ее только для того, чтобы в следующий момент ее ошметки снова соединились — спешно вызванные военные батареи выпускали снаряд за снарядом, пока не были сметены этими спокойно надвигающимися потоками. Самолеты пролетали над ними, чтобы разбомбить их, но эффект от этого был не больше, чем от снарядов. И ядовитый газ тоже не оказывал никакого воздействия на эти живые волны. Они катились вперед, все дальше, эти могучие сверкающие массы, поднимающиеся из моря, чтобы смести с лица Земли все живое.

Гибель! Не только отдельных людей — всего человечества! Провода и невидимые радиоволны несли полные ужаса сообщения. Англия превратилась в смертельную ловушку: могучие волны протоплазмы катились по ней со всех ее берегов. Индия и Малайя стали преисподними суеверного страха, их многолюдное население не знало, куда бежать от приливов смерти. Африканские и австралийские побережья были затоплены надвигающейся блестящей пеной. Панамский перешеек был покрыт протоплазмой, разделившей два американских континента. Большие корабли в море и в порту были потоплены — живое «желе» утащило их в глубины.

Гибель! В эти страшные предрассветные часы спокойно надвигающиеся волны живой пены неслись вглубь материка от каждого побережья по всему миру и поглощали, как медуза поглощает инфузорий, тысячи и сотни тысяч беглецов, втягивая их в себя, и безжалостно катились дальше. Рассвет застал все человеческие сообщества в полном смятении перед надвигающимся на них роком. Миллионы людей в мире обратились в слепое, пораженное ужасом бегство от протоплазменных потоков смерти. Протожизнь пожирала человечество!