До меня не сразу доходит. Что Эр-Джей здесь делает? Как он меня разыскал? Я с улыбкой делаю к нему шаг, но выражение его лица заставляет меня оцепенеть. Он уже сложил кусочки пазла. Я тоже.

Боже правый! Эр-Джей – Роберт Джуниор, сын Боба.

– Ты Ханна. – Это не вопрос, а скорее обвинение, у него мрачный вид, и он смотрит вниз. – Господи, мне так жаль!

– Эр-Джей… – начинаю я, но не нахожу других слов.

Он думает, я та девочка, к которой приставал его отец. Через секунду он узнает правду. Но сейчас я не в силах говорить.

Он подносит руку к губам, пристально смотрит на меня и качает головой:

– Только не ты.

Печаль в его глазах разрывает мне сердце.

– Ты знакома с Джуниором? – спрашивает мама.

Мне так сильно сдавило горло, что я едва дышу. Видимо, я киваю, потому что она не повторяет вопрос. Время остановилось. Конечно. Почему я не догадалась? Теперь все встает на свои места. Он вырос около Детройта. Его родители развелись, когда он учился в колледже. Он не смог простить отца – за что, он не говорил. Тогда спросить было неловко, но теперь я знаю. Все эти годы Эр-Джей считал своего отца монстром.

Моя мать знакомит меня с Энн, а в это время Эр-Джей подходит к своему отцу.

Я стараюсь разглядеть в серо-голубых глазах дочери Боба хотя бы искорку тепла, но нахожу только лед. Я протягиваю ей свою дрожащую руку. Энн небрежно пожимает ее. Она не удосуживается познакомить меня с дочерью, и я делаю это сама.

– Я Ханна, – говорю я худенькой девочке в джинсовых шортах и майке.

– Я Лидия, – простуженным голосом отвечает она, уставившись на меня снизу вверх.

Если правда, что дети видят в человеке его истинную сущность, то Лидия – скорее исключение. Она восхищенно смотрит на меня как на звезду, хотя в действительности я сбившийся с курса снаряд, истребивший ее семью.

Энн поглядывает на полулежащего в кресле отца, но не делает попыток подойти к нему. Я заставляю себя дотронуться до ее руки. Я говорю громко, чтобы Эр-Джей меня тоже услышал:

– Я попросила маму пригласить вас сюда. – Я замолкаю, делаю глубокий вдох, сжимаю и разжимаю кулаки. Я могу, и я должна. – И я хочу кое-что вам рассказать.

– Могу я предложить вам напитки? – с улыбкой спрашивает мама, словно принимает гостей, но в ее голосе чувствуется дрожь; она явно в шоке. – У меня есть чай, лимонад. Или, может, хочешь кока-колу, Лидия?

Лидия собирается ответить, но Энн обрывает ее.

– Давайте поскорее покончим с этим, – говорит она, словно уже знает, зачем она здесь и что я собираюсь сказать. – Нам надо возвращаться к себе. – Она кладет руку на плечо дочери. – Выйди пока на улицу.

Они собираются вечером уезжать? До Мэдисона семь часов пути. Нет. Должно быть, остановятся в мотеле или даже у Эр-Джея. Я думаю о приготовленном мамой обеде и о ее тактичной просьбе ко мне переночевать на диване, чтобы Энн смогла занять крошечную гостевую комнату. Я помогала маме менять постельное белье и смотрела, как она срезает в саду пионы, чтобы поставить в вазу. Еще одно разочарование для женщины, которая хочет, чтобы к ней относились благосклонно. Возможно, мой отец был прав, говоря, что ключ к счастью – не ждать от жизни многого.

После того как Лидия уходит, Энн устраивается на диване, а мама – на подлокотнике кресла Боба. Эр-Джей садится на дубовый стул, заранее принесенный мамой из кухни.

Я поднимаю два мешочка с камнями, которые предварительно положила на кофейный столик.

– Хочу принести свои извинения, – стоя перед ними, говорю я. – Я приезжала сюда месяц назад, надеясь помириться с вашим отцом. Понимаете, когда мне было тринадцать – не намного больше, чем сейчас Лидии, – я приняла случайное прикосновение за умышленное. Я солгала.

Впервые я назвала это ложью. Была то оговорка или я наконец намерена это признать? Хоть убей, до сих пор не знаю! Но на сегодняшний день это ложь. Не имя доказательств, только так могу я назвать свою тогдашнюю реакцию.

– Возможно, вы слышали об этих Камнях прощения. Один из них я передала своей маме, а другой вашему отцу. Теперь я хочу передать по одному каждому из вас.

Эр-Джей опирается локтями о колени, опустив подбородок на сложенные кисти рук. Взгляд его направлен в пол. Энн безмолвствует. Я перевожу глаза на Боба. Он спит, откинув голову на подушку, очки съехали с носа. Я внутренне напрягаюсь.

– Я думала, что, если передам камень вашему отцу, это избавит меня от стыда, хотя бы в какой-то степени. Но суть в том, что примирения я не добилась, потому что мне необходимо попросить прощения у вас двоих. – Я достаю из каждого мешочка по камню. – Энн, – я подхожу к ней, – пожалуйста, простите меня за то, что я сделала вам и вашей семье. Знаю, что никогда не смогу вернуть вам потерянное время. Мне очень жаль.

Она не спускает глаз с камня в моей протянутой руке, и я жду, стараясь, чтобы рука не дрожала. Она не намерена принять его, и я не виню ее. Когда я готова убрать руку с камнем, она протягивает ко мне свою. На краткий миг наши взгляды встречаются. Она выхватывает у меня камень и засовывает в карман.

– Спасибо, – с облегчением вздохнув, произношу я.

Но я понимаю, что это всего лишь жест. Камень-то она приняла, но это не значит, что его мне вернут с любезным поклоном и письмом, в котором объявлено о моем прощении. Но это лишь начало – все, на что пока я могу надеяться.

Один я отдала, и еще один ждет своей очереди. Я подхожу к Эр-Джею.

Он по-прежнему не поднимает глаз. Я смотрю на него сверху вниз, мечтая прикоснуться к этим непокорным каштановым кудрям. Его руки сложены, как на молитве. Он представляется мне таким безгрешным. Эр-Джей – безупречный человек, ну а я – грешница. Разве может быть успешным столь неравный союз?

Прошу Тебя, Господи, помоги мне сделать это! Помоги пробиться к нему! Моей задачей на сегодня было смягчить их сердца, подготовить почву для последнего нежного прощания с отцом. Но теперь все изменилось. Я люблю этого человека. И мне необходимо его прощение.

– Эр-Джей, – произношу я дрожащим голосом, – мне очень, очень жаль. Не знаю, найдешь ли ты в своем сердце силы простить меня, но надеюсь, еще не слишком поздно изменить свое отношение к отцу. – Я протягиваю ему камень на ладони. – Пожалуйста, прими это как символ моего раскаяния. Если бы я могла повернуть время вспять…

Он поднимает голову и смотрит на меня. У него налитые кровью глаза. Он протягивает ко мне руку, как при замедленной съемке. На меня нисходит неимоверное облегчение.

Сначала я слышу треск и только потом чувствую удар. Камень летит через комнату, ударившись в панорамное окно.

Мои глаза наполняются слезами. Сжимая горящую от боли ладонь, я смотрю, как Эр-Джей поднимается со стула и устремляется к двери.

– Джуниор! – вскакивая на ноги, вскрикивает мама.

За ним захлопывается входная дверь. Из окна я вижу, как он шагает к пикапу. Нельзя позволить этому случиться. Я должна убедить его.

– Эр-Джей! – Я выбегаю за дверь и спускаюсь по ступеням крыльца. – Подожди!

Он рывком открывает дверь пикапа. Я не успеваю добежать до подъездной дорожки, его пикап срывается с места. Смотрю, как облако пыли опускается на грунтовую дорогу, и вспоминаю тот день, когда мама стояла в конце подъездной дорожки, а из-под колес отцовской машины вылетала галька.

* * *

Всего лишь пять часов вечера, когда мы вчетвером садимся за стол. Когда запеканку из спагетти вынули из духовки, Боб все еще спал в своей комнате, и Энн настояла, чтобы мы не будили его. Я замечаю, как мама с облегчением вздыхает. Похоже, этот день дурно повлиял на всех, включая Боба. Ему было бы неуютно за столом с малознакомыми людьми. Вероятно, маме хотелось поберечь достоинство Боба.

Мы сидим за столом, доедая пирог с вишней. Я делаю вид, что ем, а сама гоняю вишенки по тарелке. Я просто не в состоянии глотать. Горло сжимает спазм каждый раз, когда я думаю об Эр-Джее и о выражении боли и отвращения в его глазах.

Энн молчит, как и я. Мама пытается разрядить обстановку, передавая гостям коробку с мороженым и предлагая еще пирога.

Мы действительно ожидали, что вшестером пообедаем вместе, возможно, откроем бутылку вина, будем смеяться и болтать? По прошествии времени это кажется нереальным. Как глупо с моей стороны! Эр-Джей и Энн не мои брат и сестра. У них нет причины прощать меня. Удивительно, что Энн все еще здесь. Возможно, ей немного неудобно из-за реакции брата. Или, может, она пожалела мою маму, узнав, что та приготовила обед.

К счастью, Лидия нарушает неловкое молчание. Она тараторит о своем приступе бронхита, о лошади по кличке Сэмми и о лучшей подруге Саре.

– Сара умеет делать сальто назад. Она занимается гимнастикой. А я умею делать только сальто вперед. Могу показать, Ханна, если хочешь.

Я улыбаюсь, благодарная детской беззаботности Лидии. Если бы она только знала, какую боль я доставила ее матери. Отодвинув стул, я бросаю на стол салфетку:

– Конечно. Поглядим на твои достижения.

– Пять минут, – предупреждает Энн. – Нам пора ехать.

– Но мне надо попрощаться с дедушкой.

– Только побыстрее.

Я выхожу вслед за Лидией из кухни. За спиной слышу голос мамы:

– Еще пирога, Энн? Чашечку кофе?

– Ты любишь своего дедушку, – говорю я Лидии по пути во двор.

– Ага. Я видела его всего раза два. – Лидия сбрасывает желтые сандалии. – Мне всегда хотелось иметь дедушку.

Ее я тоже лишила Боба. А бедный Боб до сего дня не знал своей внучки. Лидия мчится через двор, делает сальто и четко приземляется. Я хлопаю и улюлюкаю, хотя сейчас душа к этому у меня не лежит. Могу думать лишь о хаосе, в который благодаря мне погрузилась не одна жизнь.

– Браво! Думаю, тебе светит летняя Олимпиада две тысячи двадцатого года.

Она кашляет и засовывает ноги в сандалии:

– Спасибо! На самом деле я хочу организовать танцевальную группу. Через два года я перейду в среднюю школу. Мама хочет, чтобы я занималась футболом, но меня от него тошнит.

Я смотрю на это свободолюбивое создание – длинные ноги, еле заметный намек на грудь. Такая непритворная красота. Интересно, когда мы начинаем стыдиться этого ощущения радости бытия?

– Будь собой, и все у тебя будет хорошо. – Я обнимаю ее за плечи. – Пойдем попрощаемся с твоим дедушкой.

* * *

Боб лежит на кровати, укрытый оранжево-желтым вязаным шерстяным пледом. Его розовая кожа блестит, а пучки волос торчат во все стороны, что делает его похожим на маленького мальчика. Я взволнована до глубины души. Его глаза распахиваются, когда он слышит лающий кашель Лидии.

– Прости, дедушка.

Отбросив плед, девочка заползает в кровать и устраивается рядом с Бобом. Он с кажущейся непринужденностью поднимает руку и обнимает Лидию. Она прижимается к нему своим маленьким телом.

Я передаю Лидии любимый деревянный пазл Боба, целуя его в шершавую щеку. Он поднимает на меня глаза, и на миг мне кажется, что он узнал меня. Но потом его глаза тускнеют, и он тупо смотрит на пазл.

– Посмотри хорошенько, – указывая на деревянный самолет, говорит Лидия. – Видишь, вот здесь у кусочка не хватает уголка?

Я собираюсь уйти, когда в дверях появляется Энн и заглядывает в комнату. Вижу, как ее взгляд останавливается на кровати, где лежат вместе ее дочь с отцом.

Ее лицо застывает. Быстрыми широкими шагами она пересекает комнату:

– Отойди от него! – Схватив Лидию за руку, она тянет девочку к себе. – Сколько раз я тебе говорила…

– Энн, – вмешиваюсь я, устремляясь к ней, – все в порядке. Я же сказала…

Увидев страдальческое выражение ее лица, я замолкаю. Наши взгляды встречаются. Он обижал тебя? Приставал с домогательствами? Я не озвучиваю свои вопросы. В этом нет необходимости. Она читает их на моем лице.

И она чуть заметно кивает.