Несмотря на постепенное сближение правовых норм между Англией и Францией в течение XVIII века, понятие литературной и интеллектуальной собственности активно оспаривалось в обеих странах. Так, выдающийся математик Кондорсе с ходу отверг идею, что права на интеллектуальный труд служат стимулом для творцов. Если бы привилегии на печать никогда не существовали, говорил он, «Бэкон[162] все равно указал бы путь к истине, а Кеплер[163], Галилей, Декарт и Ньютон все равно совершили бы свои великие открытия»[164]. Мы, конечно, можем добавить, что отсутствие привилегий на печать не мешало Гомеру, Софоклу[165], Вергилию, Платону, Конфуцию или Сэй Сёнагон[166] создавать свои произведения.

Кондорсе показалось сомнительным сформулированное законом различие между созданными текстами и фактами: «Я могу свободно напечатать и опубликовать решение проблемы предварения равноденствий или изложить общую теорию механики. Авторы этих великих и полезных открытий не имеют против меня никаких претензий: слава остается только за ними. Но если бы я рискнул перепечатать красивое стихотворение без согласия его автора, я бы совершил преступление».

Такие законы, утверждал он, не стимулируют гениев и не служат общественному благу, они просто субсидируют писак, облекающих общепринятые идеи в красивый язык и обеспечивают ренту посредникам, которые это легкомыслие публикуют. На практике «привилегии… ограничивают деятельность [в книжной торговле], концентрируют ее в руках небольшого числа людей, облагают ее значительным налогом и ослабляют позиции внутреннего производства против конкуренции из-за рубежа». История доказала правоту Кондорсе по большинству этих пунктов, особенно в понимании того, что права собственности на нематериальные активы неизбежно концентрируют богатство и власть в руках немногих.

Еще более решительное осуждение подобных идей прозвучало в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» Жан-Жака Руссо[167], в котором он блестяще раскритиковал идею собственности по Локку: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: “Это мое!” и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: “Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли – для всех, а сама она – ничья!”»[168][169]

То же самое касается и общего достояния разума. Так, Иммануил Кант считал писаное слово не продуктом труда, а лишь записью реальной или воображаемой речью, а следовательно, не подпадающим под понятие собственности[170].

На протяжении всей истории высказывалось много критики против частной собственности на многие виды благ, не только на содержание книг, что частично определило то, как мы сейчас относимся к дорогам, береговым линиям, морям и океанам. Однако многие нематериальные вещи долгое время рассматривались как собственность, хотя в основном не подлежащая продаже. В образцовом римском трактате о праве, «Институциях» Гая[171], проводится различие между физическими и бестелесными вещами:

«13. Телесные вещи – те, до которых можно дотронуться, например участок, раб, одежда, золото, серебро, а также бесчисленные другие.

14. Бестелесные – те, до которых нельзя дотронуться, каково то, что заключается в праве, как то: наследство, узуфрукт[172], обязательства, заключенные каким угодно образом. И не относится к делу, что в наследство входят телесные вещи, и плоды, получаемые с имения, – телесные вещи, и то, что́ нам следует по какому-либо обязательству, как правило, телесно, например участок, раб, деньги; ведь само право наследования, и само право пользования и извлечения плодов, и само право обязательства бестелесны. Сюда же причисляются права городских и сельских имений»[173][174].

Среди всех «бестелесных вещей» наибольшее значение в Древнем Риме имели честь и репутация. Устный или письменный намек или прямая атака на пристойность вашего поведения или поведения вашего супруга/супруги умаляли ваше положение; оскорбленные римляне могли, таким образом, получить компенсацию за такие атаки в судах. Какие-то из аспектов этого античного представления о праве теперь включены в законы о клевете, но некоторые из них стали далекими предками частей современного авторского права.

Уорбертон, Кондорсе и Кант не считали, что авторы и изобретатели не имеют прав на свои произведения: они возражали против превращения их в собственность.

Однако, несмотря на их известность и обоснованность использованных ими аргументов, они проиграли борьбу в свое время – и, по крайней мере, пока, – навсегда.

Как это произошло?