Рябов, наконец, остановил лошадь.

 Фанза далеко осталась позади. Прямо перед ним теперь возвышалась большая серая скала. Рябов заехал за скалу в тень.

 Он понимал, что попал как раз в район, занятый неприятелем, может быть даже в тыл неприятелю.

 Вся местность, вероятно, кишела неприятельскими разъездами и дозорами.

 Укрыться в степи было негде... Да он и не хотел укрываться...

 За скалой он не остался долго...

 Он дал только передохнуть коню и сейчас же опять погнал его дальше в степь.

 В седельном кобуре он нашел заряженный револьвер и пачку патронов.

 Когда он сунул руку в карман и ощутил под пальцами рифленую рукоятку револьвера, сразу в нем вдруг заговорила опять жажда крови.

 Он вынул револьвер и осмотрел его.

 Револьвер был маленький, сразу видно, что не казенный. Японец должно быть приобрел его сверх установленного вооружения за собственный счет.

 Но все равно, хорошо было и это. Он сожалел только, что не захватил винтовки. Но он подумал сейчас же, что в его положении револьвер, пожалуй, лучше винтовки.

 И когда он подумал о том, как он пустит револьвер в дело, будто огненное жало лизнуло сердце.

 Тоски уж теперь больше не было в сердце, будто он вырвал ее вместе с крестом. Сердце окаменело, стало словно не человеческое, а звериное.

 Он даже рад был бы встрече с японцами, даже искал их.

 Если бы он взглянул на себя в зеркало, он не узнал бы себя: лицо у него похудело и пожелтело, как у больного... Он и правда сознавал смутно, что у него не хватает чего-то...

 Даже жутко ему стало вдруг. Кругом него степь, пустыня... Песок, камни, чахлая трава. Кое-где белеют скалы.

 А он бродит по степи как волк, как дикий зверь. Бледные запекшиеся губы шевелятся слабо и трепетно...

 -- Только попадись! Только попадись!

 Глаза бегают по степи.

 А в душе шевелится ужас перед тем, перед будущим...

 Он зарыл крест... Но там же он и душу зарыл... Зарыл самого себя...

 И теперь уж он совсем другой... Будто ничего в нем своего уж не осталось...

 А кто его довел до этого?

 Лихорадочно горят глаза, трепетные губы шепчут:

 -- Только попадись, только попадись...

 И вдруг совсем недалеко от себя, не дальше, как в полуверсте, он увидел двух конных японцев, стоявших на небольшом пригорке.

 Японцы словно из-под земли выросли.

 Должно быть, они выехали на этот бугорок из какой-нибудь лощины. Один японец смотрел в бинокль.

 Дикая, торжествующая радость вспыхнула в Рябове. Сразу в голове созрел план.

 Он остановил лошадь и махнул японцам рукою, указывая им в то же время назад, в ту сторону, откуда ехал.

 Уж его-то японцы могли принять за кого угодно, только не за русского!

 Он сделал все, что мог, на что у него хватило хитрости, чтобы дать понять японцам, что он хочет сообщить что-то очень важное... Может быть, о русском отряде, который он видит вдали. Японцы, вероятно, так и поняли его жесты. Они съехали с пригорка и направились к нему. А он не тронулся с места. Он их поджидал, не переставая жестикулировать, маня их к себе.

 О, как он их ненавидел в эти минуты!.. Он ненавидел их еще больше, чем тех двух убитых около фанзы.

 Будто это не люди подъезжали к нему, а злые, нехорошие звери, которых нужно уничтожать.

 Один японец был офицер...

 -- Его первого, -- решил он...

 Ему приятно было сознавать, что японцы подъезжают к нему, ничего не подозревая.

 Офицер держал в руках бинокль. Поводья его лошади висели свободно, заброшенные за луку.

 Винтовка у другого японца была за спиной. Японцы принимали его, должно быть, либо за своего шпиона, либо за хунхуза, либо за добровольного шпиона-китайца.

 Теперь уж все человеческое в нем сгорело... И когда он рассмотрел лица врагов, не искаженные тем чувством, которое клокотало в нем, он почти перестал владеть собой. В груди словно не хватало воздуху.

 Злобное чувство претворилось в настоящий огонь, в огненное дыхание.

 Японцы уж были в пяти шагах от него. Он видел, как офицер вздрогнул, встретив на себе его взгляд. Будто офицер и правда увидел перед собой зверя.

 Он видел также, что офицер, кажется, хотел ему сказать что-то и не мог. Будто слова, готовые сорваться с губ, тоже испугались его, Рябова.

 Тогда, выхватив револьвер, он бешено крикнул:

 -- На!

 И выстрелил в офицера.

 Офицер упал с лошади.

 Другой японец схватился за саблю. Но он успел выдернуть саблю из ножен только до половины...

 -- Ешь! -- крикнул Рябов. -- На!

 И новый выстрел.

 Лошадь под японцем взвилась на дыбы. Японец выпустил поводья и стал валиться на бок.

 Рябов плохо видел его из-за шеи лошади.

 Тогда он выстрелил в лошадь, прямо ей в грудь подряд два раза.

 Одну секунду лошадь держалась на ногах, потом сразу всем телом грохнулась назад на спину, придавив собой всадника.

 Рябов во весь дух понесся прочь, в сторону, направляясь опять к белевшей вдали скале.

 Он не соображал теперь, та ли это скала, где он отдыхал час тому назад, или другая. Он хотел только где-нибудь хоть на время спрятаться.

 В нем проснулась осторожность.

 Выстрелы могли услышать другие разъезды или дозоры. Могли прискакать на выстрелы.

 Если бы японцы нашли его у двух трупов, вряд ли они держались бы так беззаботно, как эти двое.

 Доскакав до скалы, он спрятался за нею, стал в тень и вынул револьвер и патронташ с патронами.

 Он зарядил револьвер. Руки у него, когда он вкладывал в барабан патроны, чуть-чуть дрожали.

 Один патрон даже выскользнул из рук и упал на землю. Он соскочил на землю, чтобы поднять патрон, и долго не мог поднять: патрон все выскакивал из пальцев.