Стало быть, про русалок? Ну, так и так; слушайте, я вам стану рассказывать про русалок.

 Жил это, видите, один дед; колдун был, или Бог его знает, а, только, скажем, сейчас, хоть бы, скажем, у вашего папеньки, захворала корова: живот это дует, пена изо рта а от чего захворала -- неизвестно, -- сейчас за ним.

 -- Иван там, или Левон, сбегай за дедом.

 Ну, приведут его; борода это длинная, длинная седая, только и есть, что одна борода. Его так и звали "борода" потому что, знаете, была у него борода вот этакая. Да, до земли.

 Идет, бывало, -- будто одна голова на бороде идет.

 Многие боялись даже, особенно, если издали.

 Известно -- глупый народ, а то разве можно на бороде ходить?

 И совсем ничего себе был старик; только известно они какие: -- уж если дед, -- так дед.

 Говорят, к вашему дедушке хаживал.

 Стоить это в передней. А дедушка из спальни с графинчиком; сейчас о графинчик рюмкой стук-стук... Подойдут.

 -- Ну, -- говорят -- борода пьешь что-ль?

 Нальют.

 А в передней, знаете, мух это видимо-невидимо.

 -- Пью-с -- говорит, -- батюшка, Николай Петрович...

 И этакая, знаете, гадость, тьфу!.. -- Наловит с окошка мух, там пять или шесть, или сколько, -- сейчас в рюмку... Хлоп -- выпил.

 Ах ты, Господи! Да... Такой был старик.

 А то бабы рассказывали, да должно врут. Брали раз замашки. Хорошо. Тишь, говорят, это, ни ветра, ничего это... Тепло.

 Глядь -- Борода. Мельница у него была там в огородах... Оно, знаете, одно к одному: колдун -- ну значит и мельница. У них у всех -- мельницы. И у этого тоже.

 Идет, говорят; жуть, говорят, такая взяла -- на бороде говорят, идет -- разве с ними сговоришь? Одно слова бабы. А вы так посудите -- разве можно на бороде ходить?

 Ну все одно -- на бороде -- и на бороде. Походил, походил около мельницы, покашлял, взял -- и отчинил крылья. А тихо, знаете: ни ветра, ничего. Потом, Господи Иисусе Христе, хлоп об землю -- стал на голову, а ноги кверху... Стал и стоит.

 И, что же выдумаете, сейчас это потихоньку, потихоньку замолола мельница и пошла, и пошла! А другие мельницы, какие были -- там хоть, как сейчас, скажем, у дьячка, знаете около рощи, или у становихи, -- хоть бы что: стоят и ничего -- как мертвые.

 И тишь, это, тишь, -- страсть.

 Постоял он, постоял этак: ну, не век же ему так стоять -- значит, постоял, сколько нужно, да; и сел на порожке.

 Хорошо, сидит. Только прошло сколько времени -- глядь: один воз едет, другой, третий. Один с рожью, другой с пшеницей третий еще там с чем -- много собралось народу, всю мельницу окружили.

 А у дьячка, (т. е., тогда еще дьячковой мельницы не было, ну да это все равно -- не у дьячка, так еще у кого) -- пусто.

 А он сидит и смеется:

 -- Гы-гы-гы. Гы-гы-гы...

 И зубы скалит, а зубы желтые -- желтые...

 Да это врут бабы. Господи, Господи! наговорят, наговорят, наврут -- тьфу!

 А вы слушайте, какую я про него вам расскажу сказку.

 Слышал я эту сказку... Погодите... Именно от дедушкина письмоводителя... Или нет, постойте!..

 Да вы меня не слушайте. Бывает -- и спутаешь.

 Может это не про Бороду, а только я думаю -- без него тут не обошлось...

 Ну, скажем, сидел это раз Борода вечером у себя на огороде.

 Огород у него был сейчас за мельницей.

 Теперь уж этой мельницы нет, а хорошая была мельница, только старая... Знаете -- в июле, дожди, пыль -- почернела вся; и крыша тоже почернела: камышовая была крыша; теперь все больше тес пошел, а тогда камыш.

 Да. Хорошо. Сидит себе. Вечер, знаете: тихо -- тихо. Только слышно, как на пруде лягушки кричат; сверчок трещит под завалинкой: трюк-трюк, трюк-трюк... Телега где простучит, и опять тихо, только лягушки: "гу-гу-гу..." знаете, кричат они иногда так -- не квакают, а так в один тон: гу-у-у, и не громко кричат, а слышно, далеко отдается.

 Месяц это стал подниматься, красный -- красный большой. Пруд тогда там-же был, где и теперь; тоже камыши росли. Вы когда видели, как встанет месяц (сначала то все темно, и не разберешь, где что: и камыши черные и вода черная и ракитки), а как встанет месяц, так сейчас и загорятся и вода, и камыши, знаете блестками, блестками... И стоят тихо камыши, а кажется, будто дрожат от корня до макушки.

 А тихо это -- ничего, никакого шума... Кричат лягушки, а будто и не кричат -- только так в ушах отдается -- будто это вместе с ночью пришло.

 А месяц все выше, выше, и тихо -- тихо...

 Хорошо. Сидит это Борода на камушке, набил трубку, стал огонь высекать; тюк-тюк это, знаете... только слышит, плачет кто-то... Да; плачет: явственно слышно.

 Подождал он -- подождал минуту, ночью мало ли что не почудится, -- нет, плачет.

 Ах ты, Господи! взял и пошел. Обошел весь огород: никого нет! На огороде у него огурцы росли, капуста, арбузы -- шуршат под ногами -- остановился опять, прислушался, тихо стало; только кое-где, где он ходил, то там, то тут: "трык-трык" -- еще трещат капустные и арбузные листья. Стихло все -- опять плачет.

 -- Стой -- говорит, -- дай погляжу на поповом огороде.

 Перелез через плетень; около плетня крапива росла, ожегся весь, вышел на чистое место, поглядел поглядел -- темно на огороде; только по памяти знает -- налево подсолнухи вдоль плетня, направо початки; арбузы круглятся из-под листьев по всему огороду, дыни, тыквы. Сарай у попа выходил задней стеной на огород -- белая, белая стена от месяца, на крыше по боровку известка блестит (крыша под глинку была). Журавель от колодеза виден за крышей железной крючок горит на месяце.

 Постоял, послушал -- плачет, хоть что хочешь!

 Обошел опять весь огород -- никого нет.

 Знаете, сами, какой он был человек, а что же вы думаете, поглядит, поглядит кругом -- никого нет -- трусость взяла... Да...

 А плачет, плачет, знаете, так плачет -- сердце -- тихо -- тихо и жалобно -- будто кто далеко -- далеко играет на сопелке, жалобную песню, и не разберешь -- сопелка ли это, или так знаете, как иногда напевают без слов, или кто тоскует...

 А тихо-тихо; с попова огорода с бугорка пруд хорошо виден: месяц дрожит, на воде, гуси белеются на берегу; камыши будто живут, будто дышат в месячном свете, дрожат, переливаются.

 Стоял, стоял Борода -- нет не человек это плачет -- такая мысль пришла...

 И такая тоска на него напала -- стоит, слушает... Господи, Господи, будто это сама ночь плачет: камыши, который в небе и который в воде и вода светлая и темная -- которая на месяце и которая в тени... Потому что, если человек плачет, так он плачет, как ему положено Богом, а тут был плач, как музыка... И будто плач был от того, что месяц дрожал в воде, и вода рябила от месяца, и камыши дрожали все равно, как дрожат струны...

 Никогда не плакал Борода, а тут, знаете, не то чтобы заплакал, а будто у него у самого в душе и в сердце что-то задрожало, заныло и затосковало...

 Вышел он на улицу: и сам не помнит, как вышел. Пусто на улице. Тогда еще церковь старая была, деревянная, низенькая с пристройками, вся белая -- крашеная; тень лежит под карнизами на белом, темная-темная, только стенки белеют, а в углах, где пристройки -- тоже тень; ограда белеет, шары над воротами на вереях. Тополи около колокольни переливаются -- и недвижны листья, а будто шевелятся, будто уснули, да разбудил их месяц... И шевелятся, а шума нет.

 Прошел он мимо церкви и мимо попова дома, вышел на мост; месяц блестит в воде; на другом берегу -- выгон, колоки, орепьи по всему выгону, а дальше поле... Повернул к пруду; тут, знаете, ракитки росли густые-прегустые; выбрался из ракиток: и тут прямо как на ладони весь пруд... широкий разлился; с берега тень лежит на воде от камышей и от ракиток, и камыши -- темные, как стена, а какие камыши дальше от берега, прямо в воде, -- от месяца снизу будто синее, а с верху как в серебре. Осока, купавки по всему пруду, и на всем искры от месяца -- синие, темно-зеленые, серебряные; и по воде тоже то там, то тут загораются искры и переливаются в разные цвета...

 Остановился Борода, затаил дух, слушает...

 Тихо все. Вдруг, -- опять!.. Плачет кто-то -- да и все!..

 Стал приглядываться.

 -- Может это за прудом, -- думает; присел это, глянул по пруду вдоль по воде; блестят по воде купавки; рыба где нырнет, тихо без плеска; загорится круг на месяце, расплывется и погаснет... А вода синяя -- синяя, почти темная; берег на той стороне белеет, и на белом темные пятна -- где песок травой пророс.

 Огороды тогда за прудом были, копоня, ракитки росли; туман, это, между ракитками, как дым: роса садится. Плетни вдоль огородов чуть-чуть виднеются и по плетням тоже туман, только пореже -- будто плетни не пускают его наружу с огородов.

 Послушал, послушал -- нет, не за прудом это плачет.

 Опять глянул по пруду -- туда, сюда; глядь, Господи Боже ты мой, даже замер весь: камыши, это, осока, листья от купавок широкие, темные, и сидит, знаете, на листьях, русалочка, маленькая, маленькая, голубенькая. А волосы зеленые. Ясно видна на месяце, мокрая вся; с волос капли падают, блестят.

 Сидит и плачет.

 Стал больше приглядываться -- видит кругом лягушки из воды высунулись, а одна самая большая лягушка, толстая этакая, все равно как огурец, вылезла тоже на листья, сидит против, глазами моргает.

 Поморгает, поморгает и сейчас нагнет лапой камыш и утрет глаза -- плачет тоже.

 Они знаете, лягушки -- лягушки, а понимают.

 Говорят, они умные. Да. А может они и ничего не понимали, да разжалобились на русалку...

 А может и так было: может эти лягушки были из русалок, потому-то русалка, как она провинится в чем-нибудь -- так ее сейчас, дед у них такой есть, который с за ними смотрит) так сейчас ее этот дед (он хоть добрый, а все-таки закон -- нельзя) сейчас:

 -- Поди сюда, Оксанка, или Маришка, разве так можно... А?

 Все равно, как, скажем, учитель в школе.

 Сейчас возьмет и либо лягушкой сделает, либо мышью, либо кошкой. Вот тебе и Оксанка!

 Такой уж у них устав.

 Может, эти лягушки тоже были русалки, ну и конечно жалко своей сестры.

 Раздумал, раздумал это Борода, дернул себя за вихор: -- Эх, -- думает, скверно дело. Нехорошо.

 Однако, думает, а сердце ноет -- ноет, даром что колдун...

 Поглядит, поглядит на русалку -- жалко: плачет, так, знаете, плачет...

 Многие из ихней сестры тоже есть такие, что сами вроде того что: "ах, какая я несчастная", а у самой на уме... сейчас подплывет и защекочет.

 Ну, да оно знаете, и Борода не дурак был -- сразу видит: нет не похоже на то.

 Да, а нужно вам сказать: пруд этот (он теперь Кореневых) и тогда тоже был Коренев; только тогда теперешние Коренята вот этакие были, совсем маленькие, а заправлял всем на мельнице Корень -- старик. Ну и как, конечно, колдун он тоже был не хуже Бороды (тогда, знаете, колдунов этих было страсть) были они с Бородой, не дай Господи, -- ни Борода ему, ни он Бороде -- никакой уступки не было.

 Бывало сойдутся за пахотой в поле -- сейчас, говорят, Борода запряжет в соху какой сук покорявей и пошел пахать.

 А Корень еще лучше, -- возьмет на зло сядет, сам обедает, а соха сама собой пашет. Паши, говорит, -- и пашет. Что с ним поделаешь?

 И бывало тоже поругаются:

 -- А можешь ли ты гром заговаривать?

 -- А ты можешь ли ночь на день обратить?

 Ну и там мало-ли что? У всякого свое, всякий свое знает. Одним словом, искусники были.

 Да дело не об том; это так, между прочим.

 "Главное теперь -- подумает, подумает Борода -- а ну как, думает, это Корень ее заговорит, -- русалку, -- что, она по ночам пруд сторожила?"

 Н-да -- штука. Не то, чтоб он боялся Кореня, а так, знаете, не хорошо в чужом хозяйстве распоряжаться.

 Однако, -- "эх" -- думает (жалко ведь все-таки) -- встал и пошел искать лодку. Хотел было так крикнуть русалке, дескать, зачем, почему, что такое? да одумался, еще Корень услышит.

 А лодка у Кореня старая, старая была заплесневела вся от сырости, зеленая, все равно как, в тине. И никогда ее Корень на привязи не держал, потому-то; знал такое слово; сейчас, скажем причалит к берегу:

 -- Ну, лодка... (или как там у них это говорится) -- знай, дескать, свое дело!..

 Разве я знаю, как они колдуют?

 Заколдует -- и хоть ты тут что хочешь: бывало, ребятишки захотят покататься, влезут отпихнутся от берега, а она опять к берегу, да еще норовит куда бы в грязь, либо в тину. Отпихнутся опять -- она опять к берегу. Бьются -- бьются -- так и уйдут.

 Лазил, лазил Борода по камышам, по лознику -- нашел лодку: стоит это около бережка, кругом камыши, осока, лоза, -- весло это, все как следует, шесть поперек лежит, один конец в воде, другой, наружу. Цепь на носу ржавая -- ржавая, оборванная.

 Нос болваном выточен, с глазами, болван совсем как есть голова. Только конечно, как если бы он был настоящий болванщик, -- может и вышло бы что-нибудь хорошее, а то поглядит, -- поглядит Борода -- тьфу! -- прямо гадость: лицо, -- как лицо, а не человечье! Да еще зеленое от плесени, да еще на месяце, а в глаза, где зрачки, медные гвозди вбиты по самые шляпки; заржавели шляпки, зеленые -- так и блестят, будто вправду глаза.

 Взял Борода и пнул болвана ногою в лоб. Откачнулась лодка, отплыла этак на сажень задом и опять на прежнее место... Стала и стоит... Он ее опять -- она опять: будто тянет ее что к берегу.

 -- Эге, думает, -- хитер ты Корень, ну да и я не дурак!

 Взял, повернул лодку кормой к берегу, а носом в пруд, сел, уперся шестом, чтоб она шла к берегу, а она от берега, от берега... потому что видите, будь у ней корма заколдована, так-бы ее и тянуло в ту куда корма, а как был у ней нос заколдован, то и потянуло ее, куда она стояла носом!

 Сперва стояла она носом к берегу -- ну так и тянуло ее к берегу, а как повернули ее носом на воду, так и пошла она, куда тянул нос.

 Ну, сидит себе Борода на корме только шестом помогает, куда ехать, а лодка сама едет. Въехал он на середину пруда, направил лодку носом прямо на русалку: -- как пошла лодка, как пошла -- батюшки мои...

 -- Ну думает -- спасибо тебе Корень!

 Только смотрит: болван, который на носу, поворачивается к нему, поворачивается... повернулся совсем, -- как ляскнет зубами, гвозди-то вылезли из глаз почти на пол вершка, блеснули и опять спрятались...

 Вон он какой болван был. Конечно, -- колдовской:

 -- Хорошо, -- говорить Борода, -- не съешь. Поколдовал там что нужно: затих болван; только шипит: конечно, чует, что чужой...

 Ну, чем ближе, тем больше видно; смотрит Борода: вскочила русалочка на ноги, совсем голубая на месяце вся светится, капли с волос, посыпались; монисты на шее из ракушек, и тоже все в каплях: дрожат как самоцветные камни.

 Перестала только слезы блестят на ресницах... Смотрит на Бороду: глаза, голубые -- голубые... И ничего не говорит, а опять заныло у Бороды сердце: видит, что просить она его о чем-то глазами и жалуется, просить, а сказать не может. И будто не верит ему и боится, и будто ждет чего-то.

 Да вдруг увидала болвана, затряслась вся, закрыла лицо руками.

 -- Ну, думает Борода, -- не обошлось тут дело без; Кореня.

 Подъехал совсем близко, остановил лодку.

 -- Что говорит такое?

 Молчит русалочка, дрожит вся. И видит Борода: совсем -- совсем маленькая, лет может двенадцати, не больше.

 -- Ах ты, -- говорит, -- несчастная твоя доля... Не бойся, -- говорит. -- Я, -- говорит, -- добрый... Я этого болвана, я вот как...

 Взял и ткнул его опять ногой в затылок, потому что видит -- как же ее утешить?

 Зашипел болван.

 Одна лягушка взобралась на болвана, прямо на темя, да как заквачет на весь пруд. Открыла лицо русалочка, глянула на лягушку, а лягушка сейчас:

 -- Верно, -- говорит, -- добрый.

 -- Добрый, -- говорит и Борода, смотрит на русалочку, смеется. -- Кто, говорит, тебя обидел? Может, дед за что наказал?.. А то, может, Корень?..

 А дело, видите, как было. Был этот Корень, как вам сказать, жадный был, все ему мало.

 Ну и как водилось у него в пруде много рыбы, (тогда, знаете, не то, что теперь): бывало, выйдешь на пруд: Господи ты мой Боже, -- щуки вот эдакие были, а сомы... плывет, бывало, -- прямо тебе теленок... А много было, страсть: -- стадами ходили.

 Ну, Корень, чтобы рыба из пруда в реку не заходила, взял, да и заколдовал: что -- провел через весь пруд поперек межи.

 Вы сейчас спросите, как?

 А так -- веслом, и заколдовал: чтоб, где он веслом отметил, рыба за ту межу не переплывала...

 А русалкам спокон веков такой зарок положен: пасет их ихний дедка по полям, лугам и болотам, -- играй сколько хочешь, а за межи переходить нельзя... Как межа, так сейчас и ищи, где ее обойти. Ну, значит, эта русалочка играла, играла с подругами по пруду (пруд-то большой был, в камышах весь, раздолье)... да... Играла -- играла, да и -- заплыла к самой мельнице, а Корень как раз тут и заколдовал межу; ей и нельзя.

 Подруги ушли, а ей нельзя: горит водяная межа поперек через весь пруд.

 Ну, взобралась она на купавки, значит, и плачет. Конечно, ребенок: скучно одной.

 А Корень спит себе, ничего не слышит. Ему что? Рыба дома -- значит, и спи себе.

 Расспросил это Борода обо всем русалочку, -- ах ты, -- говорит, горемычная...

 Глянул по пруду: -- в самом деле, все равно как след от лодки через весь пруд, как медная струна протянута.

 -- Дедушка, -- говорит, русалочка, -- перенеси ты меня через эту межу...

 Сложила ручки, смотрит на Бороду, а глазами: морг-морг, и ресницы мокрые, мокрые от слез. Вздрогнула.

 Вытаращились и лягушки на Бороду, смотрят, что скажет?

 А нельзя, никак нельзя переходить русалкам межи; закон такой.

 Что нельзя, то нельзя.

 Хорошо. Вот взял Борода русалочку в лодку и повез вдоль межи. Едет, а она сидит напротив, глаз с него не спускает.

 -- Дедушка, -- говорит, -- куда ты меня везешь?

 -- Куда везу, туда везу, -- говорит Борода. Сам говорит, а сам думает; "как быть?"

 Знаете, задал ему Корень задачу: поглядит -- поглядит на межу нет крепко сделано: уж как он колдун, так сразу видит, какое колдовство можно снять, какое нельзя. Все равно, как скажем, сделал слесарь замок, а ключ потеряли, позвали другого слесаря.

 -- Можешь отомкнуть?

 -- Нет, ваше-скородие, не могу-с.

 Так и тут: и тот мастер, и тот мастер, да один дохитрился, а другой нет.

 Задумался Борода, брови сдвинул, приставил палец ко лбу, крякает... Трудно дело.

 И не то, что-б ему никак нельзя было русалочку из пруда вывести, а главное, подумает, подумает про Кореня: "ах ты думает этакой, сякой"... Обидно. И не то что обидно, а досадно.

 Однако, под конец плюнул. Причалил к берегу, взял на руки русалочку, вышел на берег.

 -- Вот что, -- говорит, -- у него свое, у меня свое, всякий свое знает... Попади он ко мне на огород, так я бы его еще не так оплел... (Все-таки, знаете, немножко стыдно, что он как будто дурей Кореня). Да. Нахмурился. -- "А ты, говорит, девочка, не бойся, все сделаю".

 И понес он ее, по лозняку, по крапиве, -- где не было меж.

 Темно это в ракитках. От месяца светлые пятна лежат на траве, роса кое-где блестит, только тусклая, не то, что на чистом месте. Сухие сучки хрустят под ногами...

 Откуда-то медом пахнет. Теплая, теплая ночь.

 А Борода идет -- идет, нет, нет и выругается:

 -- Ах ты, будь тебе не ладно! -- Все не может забыт Кореня.

 И сейчас-же возьмет и погладит русалочку, потому что, она знаете, дикая, пугливая: как выругается Борода, сейчас слышит: вздохнула.

 -- Не, нет, -- говорит Борюда, -- ты у меня хорошая...

 Возьмет, и погладит.

 И слышит вдруг Борода, -- шепчет ему что-то русалочка на ухо...

 -- Что ты? -- спрашивает. Остановился.

 А она, должно, боится говорить громко.

 Шепчет:

 -- Дедушка, приходи к нам в гости; ты дедушка, добрый... Не сердись на Кореня, -- как придешь к нам, наши тебя всему научат...

 Сама шепчет, а сама одной рукой за шею держится, а другой бороду ему пальцами перебирает.

 -- Придешь, дедушка?

 -- А куда? говорит...

 -- На "Большое болото"...

 -- Хорошо, хорошо, -- говорит Борода, взял ее половчей и понес дальше.

 Ну, вынес он ее на прямо к мосту, пустил на траву.

 -- Гуляй, -- говорит.

 Прыгнула русалочка в воду, поплыла. Даже "прощай" не сказала: уж очень обрадовалась.

 А Борода пошел домой.

 А что было дальше, об этом в другой: раз.