По вечерам Молчанов входил в устланную коврами и богато обставленную комнату в занимаемому им доме и отвешивал самый церемонный поклон, сидевшей в этой комнате красивой, худощавой девушке с льняными волосами и голубыми глазами.

 На девушке было голубое бархатное платье польской аристократки.

 Лицо у неё было маленькое, почти детское, с румянцем на щеках, таким нежным, что казался каким-то умирающим, как последний отблеск зари весной в яблоневом, только что покрывающемся цветами саду.

 Молчанов называл ее то "матушка-царица", то "ваше пресветлое величество".

 И когда он говорил это, заря на её белом худощавом лице понемногу начинала рдеть ярче, становилась не вечерней, не умирающей зарей, а смеющейся утренней и вспыхивала улыбкой по розовым губам.

 И она протягивала Молчанову руку, -- нежно, с синими жилками и тонкими пальцами, -- для поцелуя.

 И он поцеловал эту руку, став на одно колено.

 А сам думал в это время, что, должно быть, большой был затейник этот польский пан, соблазнивший Азейкину дочь и, должно быть, от тоски по какой-нибудь оставленной на родине панни, обучивший хорошенькую московку всяким таким штукам.

 Он никогда не запирал плотно двери, когда бывал здесь, в этой комнате, обставленной так роскошно...

 Он знал, что все равно за ним будет сладить его подруга, та прекрасная и вместе жуткая, как огонь нездешнего мира, со взглядом еще более безумным, чем взгляд этого ангела с льняными волосами.

 Они жили все вчетвером: Азейка, его дочь, Молчанов и его еврейка.

 Молчанову иногда, казалось, что у него все мутится в голове, когда он входит к Азейкиной дочери.

 Будто и впрямь там ожидал его ангел, хотя он и понимал, что эта девушка, похожая на зарю то вечернюю, то утреннюю, -- только кукла. Обыкновенная заводная кукла, отличавшаяся от обыкновенной куклы лишь тем, что была живая.

 Кто-то ее завел на этот особый лад, и она стала на этот особый лад, совсем ей несвойственный, жить, говорить, двигать руками, качать головой, сиять глазами, улыбаться и плакать.

 Но на него веяло от этой живой картины чем-то грустносияющим, чем-то, что хотелось подольше задержать в себе.

 И хотя он старался отогнать это очарование, оно, грустносмеющееся светило ему даже тогда, когда он уходил отсюда, в блеске голубых глазах и в лице, озаренном потухающим светом вечерней зари.

 После визитов к Азейкиной дочери он всегда был задумчив.

 Заглядывая в его глаза, его еврейка спрашивала его:

 -- Ну, что?

 -- Все идет как следует.

 -- Все?

 -- Да, все...

 -- Как же ты ее теперь называешь?

 -- Мариной.

 -- А она откликается?

 -- Начинает откликаться... Главное, взять ея душу в руки.

 И еще мрачнее у него становились глаза.

 Она вздрагивала.

 -- Как взять душу?

 -- Ну, влезть в душу... Ну, как это я тебе расскажу?.. Повеличай тебя этак изо дня в день да этак с годик царицей... Ну, а она что?.. У ней... Куда ее дунь -- туда и полетит.

 Вместо того, чтобы вернуть Азейкину дочь к сознанию, Молчанов, наоборот, старался затемнить сознание и помрачить его новой идеей чем та, которая Азейкиной дочерью владела.

 Здесь не место распространяться долго о той секте, к которой он принадлежал... Он верил, что, призывая нечистую силу, можно "вливать" свои мысли в душу человека, если только человек не станет сопротивляться.

 Азейкина дочь не сопротивлялась.

 Когда он устремлял в её глаза свой взгляд, она не могла отвести глаза в сторону.

 И не мигала.

 И потом не могла уже произвести никакого движения.

 И сидела как очарованная, с полуоткрытым ртом, с почти остановившимся дыханием.

 Сковывал ее какой-то полустолбняк, какое-то полузабытье.

 И он, смотря ей в её почти безжизненные глаза, начинал говорить.

 Он рассказывал ей, как она вместе с мужем бежала из Москвы, как их приютили добрые люди в Польше.

 И называл ее "матушка-царица".

 Она потом, на другой день, рассказывала ему, что все это она видела во сне. А он возражал, что во сне она видела, что она королевна, тогда как на самом деле она царица.

 Крепко тонкими своими пальцами стискивала она тогда голову и смотрела мучительным, страдающим взглядом прямо перед собой. И спрашивала этим взглядом (это от него не могло укрыться), кто же она: королева или царица.