До самой Калуги Молчанов не слезал с коня. На другой день после отъезда из Тушина у него была стычка с небольшим польским отрядом, рыскавшим по лесу в поисках за ворами.

 Но польский отряд был слишком малочислен.

 Запорожцы прогнали его с одного удара.

 В этот же день Молчанов велел развязать стрельцов.

 Казаки порывались было перебить стрельцов.

 Он этого не позволил. И стрельцы кланялись ему в ноги и говорили, что будут за него вечно Бога молить.

 А Молчанов на это им сказал тихо:

 -- Молитесь лучше о здравии царя Дмитрия Ивановича.

 Потом он велел им уходить.

 И стрельцы побрели один за другим по глубокому снегу, стараясь попадать ногами в колеи, прорезанные полозьями саней.

 Не доезжая до Калуги верст пятнадцати, Молчанов послал вперед двух запорожцев с поручением подыскать для него и для его спутников жилье.

 Дальнейшее читателям известно. Татарский князь Урус, которого стоявшая в воротах стража называла "княже", разрешил им проехать в город.

 Но было уже такое время, когда жизнь в городе потихоньку замирала.

 В узких улицах, заметенных глубоким снегом, не было видно прохожих.

 Ярко светила луна.

 Было тихо.

 В маленьких бревенчатых домиках, с крышами, покрытыми толстым слоем снега, сквозь пузырчатые или стеклянные, обмерзшие льдом окна тускло мигали огни лампадок.

 Запорожцы не знали, что им делать.

 Проехали насквозь одну улицу, свернули в другую. Здесь было все одно и то же: сугробы снега, и потонувшие в этих сугробах бревенчатые избы, огоньки лампадок в избах.

 От изб и заборов на снег падали синие тени.

 За заборами были сады. Свешивались через забор ветки деревьев, облепленные снегом, и от них на заборы падали тоже синие тени.

 И лежали синие тени на крышах церковных пристроек от невысоких, тоже с синими крышами колоколен.

 Из улицы в улицу, из переулка в переулок они выехали на площадь, посреди которой горел костер.

 Вокруг костра сидели люди. Слышался говор.

 Блестели воткнутые в землю копья то от костра, красным, почти кровавым отблеском -- когда костер разгорался особенно ярко, взметывая высоко вверх трепещущие языки пламени, -- то от месяца, когда языки пламени опадали.

 На месяце копейные жала казались совсем голубыми.

 И тоже то черные были тени от сидевших у костра, то голубые, когда костер примеркал и один месяц озарял площадь.

 Запорожцы поехали через площадь к костру.

 И здесь тоже было снежно и всюду были сугробы.

 Лошади в иных местах загрузали по брюхо.

 Чем ближе к костру подъезжали запорожцы, тем слышнее становился говор.

 Запорожцы вдруг как по сговору, сразу остановили лошадей и поглядели один на другого. И первую минуту молчали, а потом заговорили:

 -- Это ведь наши.

 -- Только что это они варят?

 -- Да уж что-то варят.

 -- У них котел.

 И, говоря это, они усмехались очень довольно и гладили свои усы и подбородки.

 Потом один из них, сняв шапку, поднял ее над головой и замахал ею в воздухе, все не переставая улыбаться.

 А другой тут же закричал:

 -- Гой! Гей!

 Сидевшие у костра стали поворачивать головы: одни-- в одну сторону, другие -- в другую.

 Сразу они не сообразили, откуда им кричат.

 И при этом, им от костра плохо было видно, что делается кругом на площади: огонь костра слепил глаза.

 Один из них поднялся на ноги, а двое из сидевших протянули руки по направлению, к загрузшим в снегу. конным фигурам и стал кричать:

 -- Вон они!

 -- Езжайте сюда.

 И тот, который поднялся, закричал тоже:

 -- Езжайте сюда!

 И замахал рукою.

 Минуту спустя посланцы Молчанова сидели в компании, тоже, как и они сами, лесных разбойников, загнанных в Калугу нуждой и голодом.

 В тех местах, где эти, "лыцари", как иногда они любили величать себя, оперировали, уже все было обобрано дочиста. Поневоле пришлось пристать к царику.

 Все это выяснилось из взаимных вопросов и расспросов, начавшихся сейчас же, едва молчановские запорожцы уселись у костра.

 -- Плохо стало в Московии, -- говорили калужане запорожцам, -- и куда все девалось? Мы из-под Твери...

 -- Вона, -- сказал один из молчановцев, -- куда простринули.

 -- Далеко-то, далеко. А вы откуда?

 -- Мы-то?

 -- Да, вы.

 -- Мы-то с-под Москвы. Там тоже не дуже богато...

 -- А Жолкевский?

 -- А начхать и на Жолкевского. Жолкевский в Кремле. Дня два назад было... А что это вы варите?

 -- Овцу... А что было?

 -- А так... Побили Жолкевского. Мы с одним паном.

 -- А, с паном... Сколь же вас было, когда вы побили Жолкевского?

 -- Да мы не Жолкевского.

 -- Так я и думал. А то разве я мешал бы ложкой, как сейчас мешаю.

 И зачерпнув из котла на ложку немного варившейся в нем просяной каши, запорожец поймал вслед за тем еще и кусочек баранины и стал дуть на ложку.

 Подумав, он, не поворачивая головы, а только скосив глаза в сторону молчановского запорожца, сказал:

 -- А что у вас было с этим паном?

 -- Наш пан как пистолет...

 Он хотел продолжать, но так как в эту минуту калужский запорожец запрокинул голову и, разинув рот, вытряхнул туда кашу и кусок баранины, -- ничего не оказал и даже забыл, что хотел сказать.

 Калужский запорожец опять скосил глаза в его сторону и повторил:

 -- А что-ж с этим паном у вас было?

 -- С каким паном?

 -- А с этим, про которого ты сказал: "он как пистолет".

 -- Так это наш пан! -- воскликнул молчановский запорожец. -- Он послал нас вперед найти ему дом, и мы уж полгорода объехали.

 -- Стучались куда-нибудь?

 -- Нет.

 -- И хорошо, что нет, потому что все равно не пустят. Э, нет, это такой народ, такой народ. Я даже не думаю, что может быть такой народ.

 -- А где же вы овцу взяли?

 -- Ваш пан, стало-быть, приедет, а ночевать негде. Вот и мы тоже приехали, вы нынче приехали, а мы пять дней как приехали. А жить негде. А овец разве мало? Они котят каждый год, говорят, Бог знает сколько ягнят. Все равно как свиньи. И как мы тут пожили пять дней, то теперь все знаем: тут все ханы.

 -- Как ханы?

 -- А так -- татары. Его величество (дай Бог ему здоровье за эту овцу, потому что хоть на нас пожаловались, а он говорит: и они мои слуги, как же им не есть?). Его величество у них на аркане. А нам веры теперь нет. Кому есть еще вера, -- так московским дворянам. Они тут сами и караулы держат по ночам. Вот что. А твой пан кто?

 -- Он не такой, чтобы держат караул в воротах.

 -- Московский?

 -- Не знаю... Этого у нас никто не знает, потому что у него на языке два слова московских, а два польских. Как же его узнаешь, какой он?