Пан Грач собрался ехать к пасхальной заутрене.

 Когда он занес уже ногу в стремя, на крыльцо выбежала его экономка, старуха Ганна.

 -- Ой, пане, -- крикнула она, -- погодите-ка, нате вам пистолет!.. Знаете, около замка неспокойно!

 Пан Грач вскочил в седло и перегнулся на бок, чтобы подобрать повод. Лошадь под ним нетерпеливо перебирала передними ногами, подгибала голову почти к самой груди.

 -- Пошла до дому, -- сказал пан Грач; -- если в случае чего, так я управлюсь и с саблей. А с пистолетами неприлично являться в церковь в такой день.

 И пан Грач хлестнул коня нагайкой, поднял его на дыбы и, повернув на задних ногах к воротам, кольнул лошадь шпорой и легкой рысью выехал со двора.

 Ганна взобралась опять на верхнюю ступеньку крыльца и,

 поднимая голову, чтобы лучше было видно пана, кричала.

 -- Ой гляди, молодчик, ой уж не к добру разгарцовался!..

 Когда пан Грач добрался до старого замка, уже совсем стемнело.

 Пан Грач сам знал очень хорошо, что около старого замка неспокойно. Часто там случались грабежи и разбои. Замок давно уже пришел в ветхость, и в нем никто не жил. Но иногда ночью видели огонь в полуразрушенной каплице [каплица -- католическая часовня], примыкавшей к главному зданию...

 Он вынул саблю и поехал шагом, внимательно оглядывая дорогу.

 Смутно сквозь ночной сумрак различал он колеи на дороге и следы лошадиных копыт, белевшие от набравшейся в них и замерзшей воды.

 Кругом было тихо. Только в овраге, по берегу которого шла дорога, под снегом журчала вода.

 Вдруг конь вздрогнул... Ему почудилось, что впереди его фыркнула лошадь...

 Пан Грач остановил лошадь, поднялся немного на стременах и заглянул через голову лошади.

 Перед ним смутно обрисовалась темная фигура всадника.

 -- Бей! -- раздалось в темноте в тот же момент.

 С боку пана, около оврага, совсем близко вспыхнул маленький огонек.

 Пан почувствовал, как лошадь вздрогнула под ним всем телом и зашаталась. Он быстро соскочил с седла, и сейчас же лошадь, точно ждала этого, рухнула, убитая наповал.

 Кто-то схватил пана за обе руки около локтя сзади. Он хотел сопротивляться, но пальцы, сжимавшие его руки, казалось, врезались ему в тело.

 И, почувствовав вдруг прилив негодования, он воскликнул:

 -- Трусы! Вы нападаете сзади, врасплох!.. Бейте, коли так!..

 Но его не убили.

 Ему скрутили руки веревкой и повели...

 Один разбойник шел с ним рядом, другой ехал впереди.

 Пан слышал, как фыркала его лошадь, встряхивая гривой, как хрустел тонкий лед под копытами.

 Его привели в темную келью. Тут было совсем темно, и пану показалось, что за ним вошло несколько человек... Вся келейка наполнилась шумом шагов, звяканьем шпор, лязганьем сабель...

 -- Зажги огонь! -- крикнул разбойник.

 О кремень застучало огниво... Посыпались огненные брызги, освещая то пальцы с зажатым в них то край рукава.

 Потом затлел трут. Пан видел склоненное над трутом усатое лицо и слышал, как разбойник дул на трут, а когда вспыхнул огонь, пан увидел у стены большое мраморное распятие и около -- двух разбойников.

 -- Омелько! -- воскликнул он.

 Краска бросилась ему в лицо, маленькие, круглые глаза засверкали. Он повел плечами, потянул правую руку, стараясь высвободить ее; но руки его были связаны крепко.

 Когда-то Омелько ходил с паном Грачом и другими панами в славном войске запорожском в Польшу, в Крым. Потом Омелько отстал от товарищей, передался полякам, но не ужился и с поляками и сделался разбойником.

 Пан Грач знал, что на душе у него столько убийств, что вряд ли и сам Омелько помнил их все.

 Омелько молча вынул пистолет из-за пояса, молча взвел курок.

 -- Я не отпущу тебя, -- сказал он, -- пока ты не дашь писульки, чтобы твоя экономка выдала мне сто золотых, и пока мой хлопец не привезет их сюда...

 И, целясь пану прямо в лоб, он крикнул хлопцу: --Развяжи ему руки!.. Пусть пишет!..