Принципиально важный смысловой момент Царского самосознания отражало «слово» его по случаю закладки города Свияжска в 1551 году. «Всемилостивый Боже устроил мя земли сей православной Царя и пастыря – еже правити людьми Его в православии непоколебимом бытии»[135]. Иоанн, в соответствии с библейской традицией, признавал за Царем не только водительскую, но и пастырскую функции: хранить, беречь и преумножать истинное Богопочитание (благочестие).

Профессор государственного и канонического права М.В. Зызыкин (1880–1960) очень точно обрисовал смысл царекратической идеи, которую выражал и отстаивал на протяжении нескольких десятилетий Первый Царь.

«Верховной властью была его Царская власть, и все права ее вытекали из ее обязанности, миссии, свыше возложенной; права его были ограничены не правами подданных, а их обязанностями по отношению к Богу… Без православного миросозерцания нельзя понять Царской власти, ибо она мыслится как орудие Божьего Промысла, действующего через помазанника Церкви. Если она неприемлема для гуманистически безбожного миросозерцания, то она неизбежна для миросозерцания православного, которое делает верховным принципом жизни личный нравственный подвиг»[136]. Здесь отражен смысловой фокус такого исторического института, как «Самодержавие», которое «безбожное миросозерцание» трактовало всегда только как «власть безбрежную»…

Иоанн имел вполне зрелое «православное миросозерцание» уже в свои молодые лета. Каким путем, под влиянием кого и чего оно сложилось, как уже упоминалось, установить вряд ли удастся. Трудно усомниться в том, что такой благочестивый Пастырь, как Митрополит Макарий, не сыграл в духовном возмужании важную и положительную роль. Но это все опять же из области предположений. Убедительных данных о том не существует. Без колебаний же можно только утверждать, что великим учителем для Первого Царя навсегда оставалась Библия. Ее он читал постоянно, однако с каких именно пор это стало для него необходимым каждодневным занятием, о том свидетельств не сохранилось.

Некоторые утверждали, что Новый Завет Иоанн знал чуть ли не наизусть. Ему действительно было присуще обширное библейское знание; он постоянно пользовался неисчерпаемым кладезем вселенской мудрости. Митрополит Макарий (Булгаков), не питавший ни малейшей симпатии к Первому Царю, признавал: «Царь Грозный, судя по его сочинениям, не менее других книжников своего времени был начитан в слове Божием, и писаниях отеческих, особенно аскетических, и в житиях святых и что по своему красноречию и витиеватости слога он не уступал никому из тогдашних представителей красноречия»[137].

Даже ненавистник Царя князь А.М. Курбский вынужден был заметить, что Иоанн «искусен в Священном Писании»[138]. В библейских текстах Грозный находил ответы не только на текущие вопросы бытия, но и просвещался в основополагающих проблемах мироустроения, в том числе и находил объяснения особой царской миссии.

Современный ученый, размышляя о бесспорности Царской властной прерогативы, заключает: «Если того требовали обстоятельства дела, если иначе государство не могло справиться с внутренним кризисом, государь вправе и даже обязан применять силу физическую, идти наперекор и обществу, и сильным мира сего, и даже закону. Именно таким путем действовали и Феодосий Великий[139], и святой Юстиниан[140], и святой благоверный князь Александр Невский, и Иоанн Васильевич Грозный…»[141]

Построение Свияжска

Фрагмент иконы «Сергий Радонежский с житием», середина XVII в.

Нахождение Первого Русского Царя в ряду вышеуказанных святых правителей не кажется неуместным. Грозный хоть и не был прославлен в лике общечтимого святого, но неустанно, с максимальной энергией боролся за торжество православного дела, которое в тот период являлось синонимом государственного (государева) дела.

Во втором послании князю А.М. Курбскому Иоанн заявлял: «По Божьему соизволению с рождения был я предназначен к царству; и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос»[142]. Письмо князю Царь написал в 1577 году, но убеждение в Богоизбранности собственной персоны наличествовало у него и двадцатью годами ранее.

Можно совершенно определенно констатировать: знание и понимание идеи Богопоставленного Царя Иоанн почерпнул из книг Ветхого Завета, которые, как признавался, «он любит». Поэтому так важно очертить некоторые базовые духовносмысловые наставления касательно правителя, которые содержит эта часть Книги Книг. Данный источник Богомудрия, взрастивший и сформировавший комплекс нравственно-властительских представлений Первого Царя, биографы Иоанна Грозного обычно оставляют за рамками рассмотрения.

В Библии понятие «царь» встречается множество раз. Царем назывались: предводители войск (Иов. 15.24), князья колен и городов (Навин.12. 9-24), правители народа (Исход. 8.21); царь же ассирийский титуловался «великим царем» (Исход. 36. 4), а царь вавилонский – царем царей (Иезекиль. 26. 7). Дела же людей и правителей судил Царь Царствующих, незримо присутствующий и воздающий верным Себе и неверным по праву Бесспорного Судьи и Абсолютного Авторитета.

Господь Бог был Царем народа Израильского, волю Которого доносили и исполняли вожди, пророки, судии и священники. Враги Богоизбранного народа являлись и врагами Всевышнего. В определенный момент истории, в XI веке до Рождества Христова, народ возжелал, по образу других племен, иметь и у себя видимого земного царя. Господь был недоволен этим, но явив Свою великодушную милость, подарил народу Израиля монархическую форму правления и указал через пророка Самуила имя первого Царя. Им стал Саул (ок. 1029 – ок. 1005 до Р.Х.), сын Киса из колена Вениаминова. Самуил помазал молодого Саула, сказав: «Господь помазывает тебя в правителя наследия Своего. Ты будешь царствовать над народом Господним и спасешь их от руки врагов их» (Первая книга Царств. 10).

Сорок лет правил Саул. Безусловно исполнявший волю Божию в начале царствования, постепенно, обуреваемый гордыней, он уже не считал себя обязанным следовать Его предуказаниям. Произошел разрыв, и пророк Самуил предсказал Царю, что «теперь не устоять царствованию твоему; Господь найдет Себе мужа по сердцу Своему и повелит ему Господь быть вождем народа Своего, так как ты не исполнил того, что было повелено тебе Господом» (Первая Книга Царств.13. 13).

Самуил сдержал обещание и, исполняя волю Божию, тайно помазал на царство пастуха-героя Давида (ок. 1036 – ок. 965 до Р.Х.)[143], что привело Саула в состояние почти невменяемое. Совершив еще множество неправедных и жестоких дел, Саул погиб от собственного меча после жестокой битвы с филистимлянами при Гелвуе[144].

Царскую власть наследовал Давид, сын Иессея из Вифлеема, из колена Иудина, принявший помазание в 19 лет и названный в Библии «светильником Израиля». Давид не сразу вступил на престол, а был сначала оруженосцем у Саула и прославился своей победой над гигантом филистимлянином Голиафом. Эта победа поставила Давида в исключительное положение при дворе Саула, а с сыном Царя Ионафаном они стали задушевными друзьями.

Саул же стал завидовать славе Давида и вознамерился его погубить, хотя Давид являлся зятем Саула, так как был женат на его дочери Мелхоле. После новых военных побед над врагами Давид чудесным образом избежал преследований Саула, сумев при этом объединить отдельные израильские племена (колена). Саул несколько раз был в руках у Давида, но тот не поднял руку на Саула, как Помазанника Господня.

После гибели Саула Давид по Божественному указанию удалился в Хеврон, куда «пришли мужи иудины и помазали там Давида на царство над домом Иудиным»[145]. Семь с половиной лет Давид правил коленом Иудиным, а затем был торжественно помазан царем над всеми коленами Израилевыми. Давиду тогда было тридцать лет и правил он еще сорок лет.

Давид овладел Иерусалимом и сделал город столицей Израиля. Ковчег Завета, не имевший до того определенного местопребывания, был перенесен в Иерусалим, в новую Скинию[146]. С этого времени Иерусалим сделался не только резиденцией Богоизбранного Царя, но – «градом Божиим». Давид захотел соорудить величественный храм для поклонения Господу, вместо Скинии, переносимой с места на место. Но Бог возвестил ему через пророка Нафана, что этот храм построит его сын Соломон (965–928 до Р.Х.)[147].

Давид, которого Иоанн Грозный, называл «праведником», положил начало Царской Династии. Ему наследовал сын Соломон. Перед смертью, передавая кормило правления и венец сыну Соломону, Давид передал ему план, чертежи и средства на строительство храма, напутствуя того, чтобы неукоснительно соблюдал повеления Господа[148].

Соломон был десятым сыном Давида, родившимся от второй жены Вирсавии, с которой Давид совершил грех прелюбодеяния, так как она состояла в браке с военноначальником Урием. Царь Давид специально подготовил смерть Урии, чтобы потом жениться на Вирсавии, за что Господь ниспослал ему страшные кары. Лишь только глубокое покаяние Царя и его новой супруги смягчили гнев Всевышнего. Соломон – сын Давида и Вирсавии – свое имя («Мирный») получил по пророчеству пророка Нафана, в знак того, что Господь возвратил к Давиду Свою милость.

Господь возлюбил новорожденного, и пророк Нафан, по слову Господа, назвал его Иедидия – «возлюбленный Богом»[149]. Вступив на престол в шестнадцать лет, Соломон был наделен справедливым сердцем и проницательностью. Умиротворив Израиль, Соломон в 962 году до Рождества Христова завершил строительство величественного Храма, а имя этого Царя сделалось синонимом мудрости и процветания.

Таковы самые краткие абрисы биографий трех величайших царей израильских. Иоанн Грозный знал перипетии жизненных путей Саула, Давида и Соломона во всех мельчайших подробностях, зафиксированных в книгах Ветхого Завета. Знал он и те властные полномочия, нераздельные царские прерогативы, которые неотъемлемы и бесспорны, так как дарованы Самим Всевышним. «Царской власти, – заявлял Грозный, – позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей»[150]. Санкцию на это своим избранникам-царям ниспосылал Господь.

Согласно Библии, царские обязанности состояли в том, чтобы предводительствовать во время военных сражений и решать различные тяжбы в качестве высшего земного арбитра; вводить подати, право казнить и миловать своих подданных, наказывать смертью по собственной воле. Так поступали и «светильник Израиля» Царь Давид, и «мудрейший из мудрых» – Царь Соломон. Этим же путем стремился следовать и Царь Иоанн, подражая им порой даже в мелочах.

Совершенно необычным был трон Соломона[151]. Третья Книга Царств (11.18) сообщает: «И сделал царь большой престол из слоновой кости и обложил его чистым золотом». Подражая ему, Царь Иоанн имел подобный трон из слоновой кости, над которым красовался золотой двуглавый царский орел, герб константинопольской Династии Палеологов, ставший гербом княжеско-царского рода еще при деде Грозного Иоанне III. Трон этот сохранился до наших дней и является одним из шедевров собрания Оружейной палаты Московского Кремля…

Царь верил в бесспорное: он – единственный правитель во вселенной, правящий благочестивым народом по Божией воле. Другие народы отпали от истинного благочестия; у них «цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи!»[152]

Примечательно в этой связи то, что Иоанн, много раз в своих посланиях и выступлениях используя выражение «самодержавие» или «самодержавство», почти всегда присовокуплял термин «христианское». Не просто независимое и неограниченное правление, но именно правление Богоугодное, связанное, определенное и ограниченное волей Божией. Только тот правитель благочестив, кто подчиняется одному и единственному наставнику и Пастырю – Всевышнему Богу Иисусу Христу. Таковым мог быть один из всех, тот, кто повелевает не «гражданами» или «народом», а христианами.

Именно на Руси понятие «христианин» (крестьянин) утвердилось в качестве бесспорного определения подданства. Только тут существовало братство во Христе, имелась подлинная «христианская национальность». Людей различали и признавали не по происхождению, не по племенному клейму, не по цвету кожи, глаз или волос, а по преданности вере. Ведь «православный» это тот, кто следует путем «правильной веры», а принадлежность к ней есть единственный признак деления на «свой» и «чужой». Другие же народы подобной благодати не имели, и иметь уже не могут.

Иоанн видел прямую связь между царским предназначением, долгом и ответственностью в том виде, как они открывались царям израильским, и между своим обязанности как слуги Господа. Эту космологичность воззрений Первого Русского Царя наглядно подтверждает один исторический артефакт. Имеется в виду так называемое «Царское место» в Успенском соборе Московского Кремля.

Царь Соломон в преклонных летах

Гравюра Г. Доре, 1866 г.

Ранее «Царское место» существовало в Святой Софии Цареградской. Почти через тысячу лет особое моленное место для Царя появилось и в Москве. Хотя прямых указаний на участие Иоанна в деле устроения Царского места не имеется, но невозможно усомниться в том, чтобы столь важный атрибут в главном соборе Руси мог возникнуть без самого заинтересованного участия Царя и его полного одобрения. Сохранилось документальное свидетельство, что Царское место, или храмовый Царский престол, было сооружено в лето 7060 года от сотворения мира в сентябре месяце (1551 год от Рождества Христова), «в пятое лето державы Царства и государства его»[153].

Изящно отделанное и богато орнаментированное Царское место покрыто резной росписью, содержащей ветхозаветный текст, раскрывающий смысл божественного Царского служения. На подзоре (фризе) надпись воспроизводит текст из Второй и Третьей Книг Царств: видение пророка Нафана и сон Соломона. В них выражалась воля Всевышнего царям Давиду и Соломону.

Соединение в одном месте двух фрагментов Ветхого Завета нельзя назвать произвольным. Хотя это и не есть буквальное воспроизведение[154], а скорее смысловой пересказ, но он полностью соответствует духу Писания и, надо думать, полностью отвечал и представлениям Царя Иоанна. Когда Первый Царь пребывал на своем моленном месте в Успенском соборе, то библейское назидание, вырезанное из дерева и покрытое золотом, сияло перед ним.

«Рече Господь: «Аз избрах тя царя, взях тя за десницу твою и устрои тебе обладати людьми Моими во вся дни живота твоего. Аще ходиши по заповедем Моим и твориши волю Мою, дам тебе сердце смыслено и мудрость и будеши, яко не бы тако ни един в царех прежде тебе и по тебе не будет, и аще твориши суд и правду посреде земля, и слышими воздыхание и слезы сущих в скорбех, и милость и управление твориши им, вскоре умножу лет живота твоего, и дам тебе одоление на врага, и дам тебе на земли на умножение плодов земных, и возставлю семя твое, и устрою царство ваше и престол ваш до века, и буду вам во отца, и вы будете Ми в сына. К сим же, еже не просиши у Мене, дам ти славу и богатство, и покорятся ти языцы. Аще придет неправда ваша, накажу вас, милости моея не отниму от вас»[155].

Из текста-наставления явствует, что царь может рассчитывать на крепость правления и благополучные результаты только тогда, когда следует предуказанию Всевышнего. Царю вменялось в обязанность: соблюдать заповеди, творить волю Господа, править суд справедливый и «правду посреди земли», являть милость к страдающим и страждущим. Воздаяние за это: крепость рода, слава и богатство, многие годы правления и победа над врагами. В то же время и предрекались кары за отступление, за «неправду».

Понимание соотношения и взаимозависимости обязанности и ответственности Царя Православного Иоанн изложил в посланиях князю Курбскому. Особо содержательным в этом отношении является его первое письмо, относящее к середине 1564 года. Ранее о возникновении самой переписки между Царем и князем-изменником уже говорилось, так что ограничимся только некоторыми сюжетно-смысловыми моментами.

Иоанн Грозный в своем духовном противостоянии с князем А.М. Курбским явил совершенную полноту царско-церковного миропредставления. Если бы история и не сохранила царского голоса по другим поводам, то лишь этого послания хватило бы, чтобы составить убедительное представление о самосознании Царя Иоанна. В данном документе он показал не только глубину религиозного чувства, но и огромный масштаб своего интеллекта. Его кругозор обширен и разносторонен; он – один из самых ярких богословов-энциклопедистов своего века.

Первый Царь – выдающаяся личность и это признавали порой даже те, кто не мог питать к Московскому правителю никаких заведомо добрых чувств. В их числе находился рыцарь и посланец Императора Римской Империи Максимилиана II Кобенцель фон Проссек, ведший переговоры с Иоанном Васильевичем в январе 1576 года. Кобенцель был пленен мощью личности Царя, о чем потом и поведал.

«Так, в делах и речах своих он весьма спор. И представляется он многомудрой головой и может менять обличие, как мы могли увидеть, что в отношении одних – он чистая сладость и мед, в отношении же других, что его не сразу понимают, чистая желчь и горечь, так что и то и другое видно по его взорам. Свою репутацию и величие он держит весьма высоко. И природой он в такой степени одарен, что среди множества простого люда, если бы он был в их одежде, его можно было бы сразу признать за большого важного господина»[156]…

Сам факт того, что Грозный вступил в «полемику» с предателем Курбским, со своим бывшим «холопом», свидетельствовало не только о том, что он решил дать моральный отпор носителю разрушительных для целостности государства вотчинно-княжеских центробежных тенденций, но и о том, что князь нанес страшное оскорбление религиозному чувству Царя: обвинил его в измене Делу Христа.

«И не надейся, – восклицал Курбский, – что я буду молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую, и призываю на помощь херувимского Владыки Мать – надежду и заступницу, Владычицу Богородицу, и всех святых, избранников Божьих, и государя моего князя Федора Ростиславовича»[157].

Беглый князь грозил Московскому правителю карой Всевышнего, перед престолом Которого «взывают об отмщении» все пострадавшие по царской воле. Курбский настолько уверен в собственной правоте, что свое письмо, «слезами омоченное», намеревался приказать положить во гроб, «перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса»[158].

Показательно, что в последнем намерении Грозный увидел один из неоспоримых признаков отпадения Курбского от Православия, так как он до самой смерти одержим будет ненавистью. «Господь, – восклицал Царь, – повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания»[159].

Царь сформулировал главный побудительный мотив своего ответа: дать отповедь не одному князю, а тем, «кто попрал святые иконы, отверг христианскую Божественную тайну и отступил от Бога», «обличить их словом, и провозгласить благочестие, и объявить, что воссияла благодать»[160].

Грозный был хорошо осведомлен о том, кто стоял за спиной изменника, кто инспирировал его предательство и кто всегда радостно приветствовал всякое нестроение Русской земли. Это не только польско-литовское государство, но в первую очередь – Католицизм. И адресуясь к Курбскому, Царь говорил как бы со всем антиправославным миром. Трудно не признать, что духовно-интеллектуальным мечом Иоанн владел в совершенстве.

Это был религиозный спор, где столкнулись две системы моральных представлений об истинности земного воплощения Воли Божией. И одна и другая сторона, в доказательство своей правоты, взывали к бесспорному авторитету Священного Писания. Царь в этой «дискуссии» во всех отношениях выглядел более мощным и убедительным. Это невольно признал и сам Курбский, который в своем втором письме в Москву заметил, что в ответе коронованного противника «из многих Священных Книг нахватано». Курбскому же недоставало как раз той богословской основательности и широты исторического взгляда Московского Царя, которой, как вынужден был констатировать князь, «во вселенной прославленный».

Если послание Курбского – эмоциональный обличительный манифест, то ответ Иоанна IV, при всей страстной нетерпимости его – богословский трактат. Царь артикулировал ясные представления о греховности и праведности земного пути человека, о вере Истинной, и вере ложной, об источниках царской власти, о смысле ее исторического предназначения. По сути дела, он говорил о священной миссии Русской земли, выступая глашатаем Русской идеи. «Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями»[161].

В данной формуле отражено исходное историософское миропредставление, характерное для православного сознания. Впервые сформулированный богословами древнего Киева, этот православный силлогизм сохранил свою востребованность в последующие после Грозного века, даже и тогда, когда «богословие» и «философия» оказались разнозначимыми предметами.

Грозный начинает послание с обозначения своей преданности Всевышнему, Который только «царей прославляет». Сам Иисус Христос ниспослал непобедимую в веках хоругвь – «Крест Честный» первому во благочестии «царю Константину и всем православным царям и хранителям Православия». После же того, как исполнилась «воля Провидения» и Божественные слуги, «словно орлы», облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства. По Божьему соизволению учредилось на Руси «самодержавство», начало которому положил князь Владимир Киевский, «просветивший Русскую землю святым Крещением».

Дело его продолжили Киевский Великий князь Владимир Мономах, «удостоившийся великой чести от греков», Великий князь Владимирский Александр Невский, «одержавший великую победу над безбожными немцами», и Великий князь Владимирский Дмитрий Донской, победивший «безбожных агарян». В этом ряду выдающихся царских предшественников далее следовал дед Иоанн III, «отмститель за неправды», и отец Василий III, «приобретатель исконных прародительских земель».

Себя Грозный называет «смиренным скипетродержателем Российского царства», занимающим прародительский престол, не по праву силы, а по «Божьему соизволению». Поэтому ему так и ненавистен преступник Курбский, выступивший не просто против него, а посягнувший на святые устои власти, дерзнувший бросить вызов Замыслу Творца.

Первый Царь обращается к историческим аналогиям, ставя князя в один ряд с самыми отвратительными правителями-богохульниками из числа цареградских императоров: Львом III Исавром (716–741), его сыном Константином V Копронимом (741–775) и Львом V Армянином (813–820). Эти, проклятые Православной Церковью императоры, получившие название «иконоборцев», святые иконы уничтожали, храмы закрывали, монастыри оскверняли. И Курбский пошел их же путем, вступил в сговор с теми, кто отступил от Животворящего Креста, кто враг христиан и Христианства.

Иоанн Васильевич демонстрировал цельное космологическое сознание. Для него бытие земное и небесное – две фазы одной жизни человеческой. Но если первая – кратковременная, скоротекущая и смрадная, то вторая – вечная, чистая, благодатная. Царь фактически обвиняет Курбского в манихейской ереси, приверженцы которой рассматривали земное существование лишь как пассивное ожидание смерти и Страшного суда.

Князь не думает о деятельном участии в борьбе с грехом на земле; мало того: он потакает ему. По мнению Царя, Курбский не просто греховен перед Богом, но и непростительно греховен. «Грех ведь не тогда опасен, когда его совершают, а когда, совершив, не осознают его и не раскаиваются; но всего хуже, когда выдают нарушение закона за праведный поступок»[162].

Страх смерти, который заставил князя стать изменником и бежать в Литву, непонятен и отвратителен Царю. Ведь тот, кто пострадает безвинно в сем мире, обретет блаженство в потусторонней жизни, ибо «это не смерть, а воздаяние». Этот незыблемый постулат христианской морали не нуждался ни в каких доказательствах.

«В том ли твое благочестие, – вопрошал Царь, – что ты погубил себя из-за своего себялюбия, а не ради Бога?» «Если ты праведен и благочестив, – продолжает линию богословских рассуждений коронованный правитель, – почему же не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?»[163] Избрав же путь ублажения плоти, князь отверг Десницу Всевышнего, а потому-то он есть вероотступник, а это – самый страшный из грехов.

Царь апеллировал к источнику Евангельской мудрости и привел классические высказывания Апостола Павла из Послания к римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13. 1–2).

Иоанн разъяснял: это сказано «обо всякой власти», а уж тем более верно по отношению к власти царской, им олицетворяемой. Он напоминал бывшему подданному историю первых лет своего правления, когда князь и некоторые другие, входившие в круг друзей-сподвижников, пытались сделать Божьего избранника орудием своих интересов. В том они выказали себя «одержимыми бесами», так как только Господь волен наставлять Царя, и только Он может спросить (и спросит) с него за все дела, и добрые и злые.

Московский правитель свободно владел библейским материалом, часто приводил различные примеры из истории ветхозаветных воинов, пророков и царей. Ему важна тут не только событийная фактура сама по себе, но главное – морально-поучительный смысл поступков. Завершив свой экскурс в лабиринты истории, подытоживал: «Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не следует казнить разбойников и воров?» И далее, подразумевая врагов Царского Самодержавия, Грозный заключал, что «замыслы этих преступников еще опаснее!». Не будь такого противодействия, «все царства распадутся от беспорядков и междоусобных браней»[164].

Царь подтверждал правоту собственных взглядов ссылками на носителей Евангельской мудрости: Апостолов Петра, Павла и Иакова, Иоанна Лествичника, Афанасия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Дионисия Ареопагита. Он уверенно себя чувствовал в мире высокого христианского богословия; его цитатные примеры ярки, выводы актуальны и определенны. Иоанн точен не только в воспроизведении текста, но и глубоко чувствует сакральную духовно-нравственную ауру, окружающую Апостольское слово и речи Святых Отцов.

Органическое религиозное чувство, сопряженное с богословским знанием, позволило Грозному рассматривать царское предназначение как Божье задание. «Всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым же – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки, если же нет этого, то он не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти, так делай добро; а если делаешь зло – бойся, ибо царь не напрасно меч носит – для устрашения злодеев и ободрения добродетельных»[165].

Иоанн Грозный выслушивает письмо от Андрея Курбского

Гравюра Б.А. Чорикова из кн. «Живописный Карамзин», 1836 г.

Функция христианского царя выше, чем у обычного правителя. «Я усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного Бога, в Троице славимаго, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих царства»[166]. Подлинное благочестие дорого Царю, а потому «у нас мучеников за веру нет».

Грозный особо остановился на трактовке властного государственного приоритета, который в сильном благочестивом государстве должен принадлежать исключительно царю. «Вспомни, – взывал Московский правитель – когда Бог избавил евреев от рабства, разве он поставил над ними священника или многих управителей? Нет, Он поставил над ними единого царя – Моисея[167], священствовать же приказал не ему, а брату его Аарону, но зато запретил заниматься мирскими делами; когда же Аарон занялся мирскими делами, то отверг людей от Бога»[168].

То, что данное событие произошло на две с лишним тысячи лет ранее, не умаляло самого значения. В Богоявленном мире «хронология» никогда не играла определяющей роли. Текущее время никоим образом не могло отодвинуть в историческую даль «Вечное»[169].

В своей теории Царской власти Грозный идет вослед за первым русским теоретиком Самодержавия Иосифом Волоцким (1439–1515), утверждавшим в качестве важнейшей христианской добродетели правила иерархического послушания как непререкаемый нравственный закон.

«Если ты поклоняешься или служишь Царю, или Князю, или начальствующему, – писал Иосиф, – то следует поклоняться и служить потому, что это угодно Богу – оказывать властям покорность и послушание: ведь они пекутся и думают о нас. Ибо написано: «Начальника в народе твоем не поноси» (Исход. 22. 28). И апостол говорит: «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2. 17)». Но служить и поклоняться начальствующим надо «телом, а не душой, и воздавать им честь как Царю, а не как Богу, ибо Господь говорит: «Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Матфей. 22. 21).

В своих рассуждениях Царь не только следовал за Преподобным, но и значительно дальше, а его представления – более предметны. В обоснование их Иоанн Васильевич ссылался на конкретные исторические образцы, которые являлись нравоучительными. Московский правитель первым на Руси во всей полноте поставил проблему соотношения в мирских делах власти царской и власти священнической, отдавая бесспорный приоритет первой из них. В 1564 году он озвучивал ту философию «царской правды», которая через некоторое время так зримо проявит себя в нравственном противостоянии Царя и Первосвященника и приведет к низложению Митрополита Филиппа.

Божий Промысел, отчетливо проступивший в истории с выдвижением Моисея на первую историческую роль, отнюдь не был лишь отдельным эпизодом. У вождя-царя и первосвященника всегда были разные земные предначертания. Рассматривая библейские истории, Грозный замечает, что «власть священника и управителя с царской властью несовместима. Это и из ветхозаветной истории; то же было и в Римском царстве, и, во времена Новой Благодати, в Греческом царстве случалось так».

Первый Русский Царь хорошо знал тысячелетнюю летопись «Второго Рима», от «величайшего из царей» Константина Флавия до последних императоров из династии Палеологов. Он перебирает вехи этой истории и заключает, что христианскому государству ничего не угрожает, пока царская власть крепка и монолитна. Когда же «нарушался всякий порядок», когда верховная власть ослабевала, то начинались нестроения, смуты и кровопролития. Все только и делали, что «боролись за власть, честь и богатство и гибли в междоусобной борьбе».

Уличая своего противника в злокозненных намерениях, Грозный вопрошал: «Тебе чего захотелось – того, что случилось с греками, погубившими царство и предавшимися туркам?» Когда цари послушны «епархам и вельможам», то конец может быть только один: погибель страны и народа.

Не только примеры прошлого убеждали Царя в своей правоте. Собственный опыт первых лет правления подтверждал подобный вывод. Тогда «поп-невежда» Сильвестр, князь «Алешка Адашев» и сам князь Курбский, вместе с некоторыми другими злодеями, намеревались его, царскородного избранника, лишить прав, и даже власти, чтобы осуществить свои себялюбивые замыслы. Не вышло ничего у них. Бог наставил и предупредил. Не будет на Руси торжества многомятежного хотения, пока он, Богоизбранник, получивший по воле Промысла единую и нераздельную власть, вершит дела на Русской земле, уповая только на милость Господа.

В своем послании Царь четко разграничивал священническое и царское служение. Здесь он как бы вступает в богословский спор уже не только с «вельможами», но с «нестяжателями», философия которых была близка Курбскому[170]. Грозный не приемлет формулу властной диархии (двоевластия), отвергает приоритет в делах государственных священства и дает свое толкование теории Симфонии, соотношения двух устроений Божиих: Священства и Царства. «Одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное священническая власть, иное – царское правление».

Все на земле имеют свою миссию, но миссия царя, наделенного исключительным саном, сама по себе уникальна. Она не поддается обычному человеческому ранжиру, а моральные требования здесь качественно иные, чем у простых смертных. Каждый истинный христианин обязан овладеть даром смиренномудрия, но являть его царь и священник должны по-разному; у них несовместимые предназначения.

Священническая власть «требует строгих запретов словом за вину и зло»; царской же власти дозволено действовать «страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей». Царь должен быть смиренным только перед Всевышним, но смиряться перед земным и тварным он не имеет права.

Смирение – высшая добродетель христианина: смиренным уготовано Царствие Небесное. Смирение зиждется на послушании, на беспрекословном подчинении воле старшего. Есть один только повод, когда можно восстать против устоявшегося авторитета, когда совесть не позволяет делать то, что противно христианской природе. «Все Божественные Писания наставляют в том, что дети не должны противиться родителям, а рабы господам ни в чем, кроме веры»[171].

У Богопоставленного правителя может быть только один авторитет: Всевышний. А потому «разве достойно царя, если его бьют по щеке, подставлять другую!.. Как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие?»[172] Если уронишь достоинство царского сана, то и царство падет, а стало быть, восторжествуют дьявольские замыслы.

В страстном и последовательном отстаивании Иоанном Грозным величия царского начала нельзя разглядеть признаков его личной гордыни. Он не считал себя исключительным человеком и хорошо знал, что не мог стать «выше законов естества». «Бессмертным себя я не считаю, ибо смерть – общий удел всех людей за Адамов грех; хоть я и ношу порфиру, но, однако, знаю, что по природе я так же подвержен немощам, как и все люди». Его заботило не личное возвеличивание, а лучезарное достоинство царского звания. «Ничем я не горжусь и не хвастаюсь, и нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и не делаю того, что выше моих сил»[173].

Иоанн воспринимал ветхозаветные тексты как нетленное и вечное наставление и напоминание. Судьбы древних царей и правителей для него являлись живыми образцами Царского служения. Здесь он черпал знания, как о подлинном благочестии правителей, так и об отступлении от него. Знал, что для Царя ничто не проходит бесследно; за все и за всех ему, Божьему избраннику, предстоит ответ держать перед Высшим Судией. Поэтому он порой даже нарочито взывал к примерам из Писания, ища объяснения собственным поступкам и решениям, которые ему самому далеко не всегда казались справедливыми или наилучшими.

Всю свою жизнь Иоанн ссылался на ветхозаветную историю, удостоверяющую особую миссию Помазанника Божия, его исключительное положение в обычном людском мире страстей и вещей. В послании Курбскому он приводил пример начальника войска Царя Саула Авенира, о котором в Первой Книге Царств говорится, что «он был «сын Нира, дяди Саулова»[174]. Авенир, которому Царь уподоблял своего оппонента, обуреваемый злобесием, изменил Саулу, соблазнил царскую наложницу Рицпу. Затем предал Саула и переметнулся на сторону Давида, но не вызвал доверия, и близкий к Давиду его племянник Иоав убил Авенира, который до того умертвил брата Иоава Асаила[175].

«Ты подобен ему своим злобесным нравом, – восклицал Царь, – от гордости возжелав незаслуженных почестей и богатства. Как Авенир посягнул на наложницу своего господина, так и ты посягаешь на Богом данные нам города и села».

Далее Иоанн обратился к следующему эпизоду из Второй Книги Царств, где говорится о реакции Давида на известие о гибели Саула и его сына Ионафана. Весть эту принес некий отрок, который рассказал Давиду, что после падения на свой меч Саул был еще жив и просил юношу убить его. Просьба была исполнена, а затем отрок взял царский венец и браслет и принес их Давиду. После этого следуют строки, описывающие горе Давида, на которые ссылался Иоанн.

«Тогда схватил Давид одежды свои и разодрал их, так же и все люди, бывшие с ним, и рыдали, и плакали, и постились до вечера о Сауле и сыне его Ионафане, и о народе Господнем, и о доме Израилевом, что пали они от меча». Затем Давид учинил расправу над юношей-гонцом, посмевшим поднять руку на Помазанника. За это святотатство отрок был убит. Давид же произнес над убитым монолог, для Иоанна особо показательный: «Кровь твоя на голове твоей, ибо твои уста свидетельствовали на тебя, когда ты говорил: я убил помазанника Господа»[176].

Грозный видел в этих историях прямую перекличку со своим временем. Курбский ссылался на свои военные заслуги, вменяя Царю обвинения в жестокости. Ответ был недвусмысленный: Давид «был праведен и не хотел совершать убийства, а совершал, нечестивый же был обречен на погибель. Видишь, что бранная храбрость не помогает тому, кто не чтит своего господина».

Царь сражал оппонента и другими неотразимыми примерами. Он приводит историю Ахитофела, советника третьего сына Давида Авессалома, который подвиг его выступить против Давида и самому стать царем. Первоначально заговор удался, Авессалом воцарился в Иерусалиме, который Царь Давид вместе с приближенными покинул. Однако торжество преступного замысла было недолгим.

Иоанн вспоминает старца Хусия, который был близок к Давиду и неколебимо хранил верность Богоизбраннику. Во Второй Книге Царств о нем говорится, что во время восстания Авессалома Давид попросил друга отправиться к Авессалому, войти к тому в доверие и передавать Давиду известия о замыслах изменника. Хусий блестяще справился с заданием, раскрыл Царю коварные планы его сына-отступника и спас жизнь Давиду. «Благодаря этому, – восклицал Иоанн Васильевич, – весь Израиль был побежден небольшим числом людей; Авессалом же окончил свою жизнь удавившись. Так было раньше, так бывает и теперь»[177].

Следующим назидательным ветхозаветным эпизодом стала для Иоанна история с «отступником Иеровоамом, сыном Навата». Это был отступник от Бога Единого, который при Соломоне исполнял различные обязанности. Затем восстал против законного Царя и бежал в Египет, откуда вернулся после смерти Соломона и был провозглашен царем десяти колен Израилевых. Сыну и преемнику Соломона Ровоаму, правившему в Иерусалиме, оставались верными только два колена – Вениаминово и Иудино.

Иеровоам, с целью отвратить народ от посещения храма в Иерусалиме, поставил золотых тельцов, которым заставил поклоняться, а сам исполнял обязанности первосвященника при идолопоклоннических обрядах. Правил он двадцать два года и сошел в могилу, пораженный рукой Господа. Вскоре и царство его исчезло, так как было завоевано ассирийцами.

Вывод из этой истории для Московского Царя был очевиден. Иеровоам «отпал с десятью коленами израильскими, и создал царство в Самарии, отрекся от Бога живого, и стал поклоняться тельцу, и как царство в Самарии раздиралось смутами из-за бессилия царей и вскоре оно погибло; Иудейское же царство хотя было и невелико, но прочно, просуществовало, пока этого желал Бог».

Знавший малейшие подробности истории библейских царств, Царь Иоанн усвоил и предопределительный смысл их существования, который оставался важным как когда-то, так и по прошествии тысяч лет.

Ныне Христос – водитель праведников, Он миром управляет, поднимает одних, низвергает других, и нет спасения нечестивым, которых неизбежно настигнет кара Господня. Царь в этом месте приводит слова из послания апостола Иуды: «К одним будьте милостивы, с рассмотрением, а других страхом спасайте, исторгая их из огня»[178]. Далее следует монолог обличения, который раскрывает философию власти Иоанна. «Видишь ли, что Апостол повелевает спасать страхом? Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний».

Христианский Царь – это пастырь, паства его – весь христианский мир, и как первый и верный раб Господа он должен заботиться о пасомых, действовать справедливо, но беспощадно к отступникам и нечестивцам. Страх Божией немилости – великий воспитатель, а первый наставник для «стада Христова» на земле – Помазанник Божий.

Только страхом, любовью и милосердием можно спасть людей от гибели, помочь им избегнуть геенны огненной. Это ужасная ноша для Царя, так как всегда есть угроза обрушить беспощадный царский меч и на головы неповинных. Но и этим вершитель земных судеб людей делает благое дело: невинные, покинувшие этот грешный мир, обретут жизнь иную, вечную и будут во веки веков пребывать в небесном блаженстве. Царь ссылался на слова апостола Петра из его Первого послания: «Лучше пострадать за добрые дела, нежели за злые», прекрасно понимая, что подлинную меру зла, как и добра оценивает Господь.

Носитель даже самого высокого, царского сана, все равно остается человеком, со всеми своими слабостями и заблуждениями. Клеймом первородного, Адамова греха отмечены все поколения рода человеческого. Грозный ссылался на благочестивого Царя Давида, который являл не раз жестокость немилосердную, но все равно оставался любимым Всевышним.

Он напомнил место из Второй Книги Царств, описывающей время завоевания Иерусалима и борьбы с ханаанским племенем иевусеев. «И сказал Давид в тот день: всякий убивая иевусеев, пусть поражает копьем и хромых и слепых, ненавидящих душу Давида». Обращаясь к князю изменнику, Иоанн восклицал: ты «и тех причтешь к мученикам, хотя они не захотели принять данного Богом царя?»

И более близкие по времени примеры жестоких правителей, причисленных к лику святых, хорошо известны Иоанну. В их числе – «величайший из царей Константин», который «ради царства, сына своего, им же рожденного, убил!»[179]

Или вот случай с дальним предком князя А.М. Курбского, святым благоверным князем Смоленским и Ярославским Федором Ростиславовичем, по прозвищу «Черный», умершим в 1298 (1299) году. Князь и в Орду на поклон ездил, и ратью ордынской командовал и, по словам Иоанна, «сколько крови пролил в Смоленске во время Пасхи»[180], а Богом был прославлен[181].

Отметая обвинения изменника князя в «жестокостях» и «тиранстве», Иоанн не исключал того, что сами по себе подобные вещи могли существовать и существовали. Но Православного Царя осуждать и судить может лишь Господь; всем остальным лучше было бы на себя оборотиться. Те же, кто поднимает свой голос или даже тайное злоумышление против Помазанника, непростительно виновны и перед Высшим Судией, но и перед ним, земным владыкой, на абсолютную власть над людьми имеющим сакральное благоволение.

Философия власти, которую выражал и отстаивал Первый Царь, с позиции безбожного мира, с точки зрения «гуманизма» и «толерантности» XIX–XX–XXI веков может выглядеть «архаичной», «средневековой» и даже «кровожадной». Но это только аберрация исторического зрения, смещение понятий и подмена смыслов. После цивилизационных катастроф века двадцатого, после печей Освенцима, Бухенвальда и Дахау, после ГУЛАГа, после чудовищных бомбардировок Дрездена, Нюрнберга, Хиросимы, Нагасаки, после тотального истребления всего живого в ходе «ковровых бомбардировок», стенания политиков, публицистов и историков о «жестокостях» многовековой давности выглядят откровенно демагогическими. Но негодующие и лицемерные вердикты, осуждающие «насилие» Первого Царя, звучат и звучат, и несть им числа…

Царь Иоанн являлся человеком XVI века. Он конечно же не был совершенен и подавлял неугодных всеми возможными способами, в том числе и казнями. В своем гневе он действительно был страшен, но мартиролог его жертв в любом случае уступал во много раз таким его современникам, как Король Генрих VIII или Королева Елизавета в Англии, как и некоторым другим, о чем уже ранее говорилось. А потому о какой-то исключительно «русской жестокости» говорить могут лишь те, кому «беспредельно дорог» старый русофобский идеологический ангажемент.

Иоанн же отличался тем, в чем никогда не были замечены его коронованные современники. Он остро осознавал собственную греховность, каялся лично и даже публично, что свидетельствовало о живом чувстве Христапреданности. Истязал свое несовершенное естество многодневными постами и многочасовыми молитвами. Постоянно отправлял в крупнейшие монастыри – Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Соловецкий и другие «заупокойные вклады», порой весьма крупные, на помин души убиенных. В конце концов, распорядился занести все имена казненных в особый Синодик, который был разослан по обителям для молитвенного поминовения усопших. Он заботился о душах тех, кто погиб по его почину, желая избавить их в ином мире от «огня дьявольского».

История этого Царского Синодика сложна и поучительна. Давно было известно о нем, и историки много раз пытались найти этот важнейший документ, который позволил бы предметно судить о масштабах «террора», о котором так много всегда говорилось, но конкретные данные если и приводились, то выглядели просто фантастически. Уже в наше время петербургский профессор Р.Г. Скрынников (1931–2009) провел сложнейшую работу по выявлению отдельных уцелевших фрагментов, а затем и воссоздал ценнейший исторический источник, который и был опубликован[182].

Часто утверждается, что «массовый террор» Царя Иоанна длился 15 лет, и главные жертвы пришлись на период Опричнины, существовавшей с 1565 по 1572 год. Внимательное изучение фактических данных позволило исследователю сделать вывод, опровергающий давние историографические трюизмы «о десятках тысяч жертв». «Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч людей крайне преувеличены. По Синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3000–4000 человек»[183]. Скрынников привел сводный список погибших, который включает около 3700 человек[184]. Конечно, приведенные цифры нельзя считать абсолютными, но то, что они отражают реальное положение вещей, в том невозможно сомневаться.

Оставим в стороне риторические восклицания моралистов всех мастей о том, что и это – «ужасные цифры». Полемика с подобного рода нервной русофобской публикой не имеет смысла. Важно другое.

Царские писцы, которые и составляли Синодик, имели в своем распоряжении поименные данные почти о каждом из убиенных! Хотя эти архивы не сохранились, но сам Синодик со всей очевидностью это удостоверяет. Царь распоряжался поминать не только души усопших из числа родовитых и именитых, но и людей самого простого звания. В числе поминаемых значились: дворовые люди бояр, обычные «городские жители», повара, конюхи, писари, дворники, каменщики, черносошные крестьяне. На помин их душ Царь постоянно жертвовал деньги храмам и монастырям. Имена убиенных поминали в церквах многие десятилетия и после смерти Царя Иоанна.

Иоанн Васильевич совершенно не заблуждался насчет своей греховности. Знал, что беззакония его, как выразился, «многочисленнее песка морского»[185]. Уповал же на милосердие Создателя к рабу Его, «не отступившему от веры» и кающемуся за дела неправедные. Эти мысли из второго послания Царя к князю Курбскому, написанного в 1577 году. Он не боялся вражеских суждений о своем моральном непотребстве; никто на земле не имел права судить Царя. То, что он писал о себе в послании в «Европу» опровергает ходульный тезис о том, что у Царя якобы было намерение «самооправдаться».

«Со смирением напоминаю тебе, князь: посмотри, как к нашим согрешениям и особенно моему беззаконию, превзошедшему беззакония Манассии[186], хотя я не отступил от веры, терпеливо Божье Величество, веря в мое покаяние. И не сомневаюсь в милосердии Создателя, которое принесет мне спасение, ибо говорит Господь в Святом Евангелии, что больше радуется об одном раскаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках…» Царь каялся сам и призывал Курбского к покаянию, для спасения своей души, но призыв не возымел действия…

Поразительно, насколько Иоанн глубоко осознавал свое тварное несовершенство, порочность натуры, о которых говорил, казалось бы, с неподобающей ему, Царю (!), откровенностью. В своей «духовной грамоте» (завещании), составленной в 1572 году (по другим данным – в 1579 году), обращаясь к наследникам, был к себе выше всякой меры беспощаден.

Он исповедовался детям в страшных грехах, клеймил себя самыми ужасными эпитетами, уподобляя себя омерзительнейшим героям библейской истории. Он писал о «струпьях души и тела», что снизошел от «Иерусалима Божественных заповедей» до «иерихонских страстей», что «впадал в разбой мысленный и чувственный». От Адама и до сего дня «всех превзошел» в беззакониях и даже Каиново убийство «перешел». Имея в виду свое женолюбие, Иоанн сравнивал себя с библейским Ламехом[187], а невоздержанием и гневом походил на Исава и на Рувима[188]. Многое сказав о собственной персоне плохого, Царь прибегал к милости Господа, прося его ниспослать мир душе, просветлить душу и разум[189].

Иоанн Грозный в Александровской Слободе

А.Ф. Максимов, 1905 г.

Иоанн каялся и публично с ранних пор, что вообще являлось беспрецедентным в мировой истории. Так было на соборах 1547 и 1549 годов и на Стоглавом соборе 1551 года. Обращаясь к участникам этого знаменитейшего церковного собора, Царь вспоминал тогда еще недавние времена боярского произвола и просил у собора прощение за свою «юность и неведение»[190].

Самым же пронзительным актом публичного царского самобичевания, аналога которому просто невозможно отыскать в биографиях других правителей, стало послание Иоанна инокам Кирилло-Белозерского монастыря, относящееся к осени 1573 года. Оно было вызвано обращением братии к Царю с просьбой «наставить», как вести себя в связи с прибытием на жительство в обитель двух высокородных лиц: И. Шереметева[191] и В. Собакина[192], претендовавших на особое положение в монастырской общине.

Во всей этой истории важна не сама событийная коллизия, а тот дар смиренномудрия, который явил Московский правитель в послании. Это пример духовного кеносиса[193], столь характерный для многих Отцов Церкви, но редчайший – в истории государственных властителей. В силу этого здесь уместно привести обширную цитату.

«Горе мне, окаянному! Ох, мне, скверному! Кто я такой, чтобы покушаться на такое величие? Молю вас, господа и отцы, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Я и братом вашим называться не достоин, но считайте меня, по евангельскому завету, одним из ваших наемников. И потому, припадая к вашим святым ногам, умоляю, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Сказано ведь в Писании: «Свет инокам – ангелы, свет мирянам – иноки». Так подобает вам, нашим государям, нас, заблудших во тьме гордости и находящихся в смертной обители обманчивого тщеславия, чревоугодия и невоздержания, просвещать. А я, пес смердящий, кого могу учить, и чему наставлять, и чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, хищениях и ненависти, во всяком злодействе, как говорит великий апостол Павел: “Ты уверен, что ты путеводитель слепым, свет для находящихся во тьме, наставник невеждам. Учитель младенцам, имеющий в законе образец знания и истины: как же, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь? Говоря “не прелюбодействуй” прелюбодействуешь; гнушаясь идолов, святотатствуешь; хвалишься законом, а нарушением его досаждаешь Богу?”… Ради Бога, святые и преблаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и скверного, плакаться вам о своих грехах среди лютых треволнений этого обманчивого и преходящего мира. Как могу я, нечистый и скверный и душегубец, быть учителем, да еще в столь многомятежное и жестокое время?»[194]

Царь произносил самоуничижительные слова не в частной беседе, а в «послании» братии монастыря, то есть делая их общественным достоянием. Называя себя «псом смердящим», Иоанн ставил себя вровень с низшими из низших, полностью осознавая свою первородную непотребность в сравнении с Вечным и Святым. Тут выражалось не «царское величие»; тут как бы вопила поврежденная человеческая природа. Сходной и столь острой и нелицеприятной формы общественного покаяния неограниченного правителя невозможно отыскать в анналах мировой истории…

Подобное самоуничижение можно расценить как своеобразную форму проявления подвига Христапреданности – юродства, столь распространенного на Руси уже с XI века. Полная преданность только любви ко Всевышнему, все же мирское – грязь и суета. Чем ниже падение на земле, чем больше сможешь уязвить свое самолюбие и тщеславие, тем больше воздастся тебе в Царствии Небесном. Конечно, в буквальном значении слова назвать Грозного «юродивым» нельзя, но то, что в его мировоззрении явно наличествовали признаки максималистской двухцветной дихотомии, в том нет сомнения. Он сам о том не раз свидетельствовал, в том числе и в упомянутом выше документе.

Грозный нелицеприятно отзывался не только о своей «непотребной жизни», но и прямо говорил о призрачности благ мира сего. Царь напомнил, что еще при первом посещении Кирилло-Белозерского монастыря в 1545 году, где он потом побывал еще два раза, высказал желание принять иночество. Тогдашний игумен Кирилл «возложил на меня руку и благословил меня на ту жизнь, о которой упоминал, как и всякого человека, пришедшего постричься». Позже в монастыре на царские пожертвования была устроена специальная келья, на случай появления Инока-Царя.

К этому монастырю у Первого Царя была особая предрасположенность. В 1528 году в Кирилло-Белозерский монастырь приезжал Великий князь Василий III с молодой женой Еленой Глинской – вымаливать у Бога и святых угодников Белозерских наследника, которым и стал будущий Царь Иоанн Васильевич. В память об этом в монастыре была построена церковь во имя Рождества Иоанна Предтечи, а впоследствии Иоанн Грозный пожертвовал обители огромную сумму в 28 тысяч рублей[195]. Трижды побывав в Кирилловом монастыре, Первый Царь именно здесь высказал желание постричься в монахи.

Некоторые иностранцы, после общения с Иоанном, увозили потом яркие воспоминания о необычном правителе Московии, являвшим удивительный для того времени образец благочестия. Посланец Римского папы Григория XIII иезуит Антонио Поссевино, не раз встречавшийся в 1581–1582 годах с Иоанном и ведший даже с ним «диспут», признавал: «Нынешний правитель Московии, Иоанн Васильевич, говорят, еще ночью поднимается, чтобы идти к заутрене, ежедневно бывает на дневном и вечерних богослужениях. Говорят, что, когда его спросили об этом, он ответил: “Разве мы не порочнее Давида? Почему же нам не вставать по ночам к заутрене для покаяния перед Господом, не орошать слезами наше ложе, не смешивать хлеб с пеплом, питье со слезами?” Кроме того, ежедневно он кормит около 200 бедняков, которым каждое утро дает по деньге (это четверть денария), а к вечеру дает по два ковша пива»[196].

Царь регулярно совершал паломничества по монастырям; к Преподобному Сергию в Троице-Сергиев монастырь он отправлялся каждый год, порой преодолевая десятки верст пешком, в любую погоду. Бывал в большинстве и прочих достославных обителей. Там всегда подчинялся строгим монастырским уставам, не требовал для себя никаких преимуществ и особых удобств.

Признаком его глубокого благочестия стали сочиненные им стихотворные молитвы, так называемые «стихиры». Сколько их всего сочинил Царь Иоанн, не известно; до наших дней сохранилось шесть: Святому Митрополиту Петру (четыре) и на Сретенье «Пречистой Владимирской» (две). Этот факт свидетельствует о даре словесного выражения великих духовных переживаний, который во все времена ниспосылался лишь немногим.

Вневременное значение этих произведений замечательно охарактеризовал Митрополит Петербургский Иоанн (Снычев): «Символично, что в Смутное время именно словами Грозного Царя взывала Русская Церковь к Богородице, молясь о даровании мира и утверждения веры»[197]. В связи со стихирами Грозного невольно возникает аналогия с выдающимся поэтическим сборником Царя Давида – Псалтырью, ставшей одной из книг Ветхого Завета.

Дошла до наших дней и молитва Царя Иоанна, обращенная к Господу; чрезвычайно важный документ, удостоверяющий Христапреданность Первого Царя. Дата составления молитвы не известна, но, возможно, она появилась в середине 60-х годов, когда Иоанн особенно остро почувствовал враждебность окружающего земного мира.

«Господи Иисусе Христе, Сын Божий, великий Царь, безначальный и невидимый, и несозданный, сидящий на престоле с Отцом и со Святым Духом, принимая славу от небесных сил, пошли архангела Своего Михаила на помощь рабу Своему, чтобы спас он меня от рук врагов моих.

О, великий Михаил Архангел[198], прогоняющий демонов! Господи Иисусе Христе, ты добр и человеколюбив, пролей миро на раба твоего, и поставь преграду на пути всех врагов, борющихся со мной, преврати их в овец и развей их, как ветер пыль.

О, великий Михаил Архангел, вождь шестикрылых и воевода небесных сил, херувимов, серафимов[199] и всех ангелов!

О, чудный архистратиг, внушающий ужас, Михаил Архангел, хранитель неизреченных тайн! Когда услышишь голос раба Божия, призывающего тебя на помощь, Михаил Архангел, услышь меня и поспеши на помощь мне, и прогони от меня все враждебные нечистые духи силою твоего Святого Духа, молитвами святых апостолов и святых пророков, святых святителей и святых мучеников, святых отшельников, святых бессребреников и святых столпников, святых мучениц и всех святых праведников, угодивших во все времена Христу, – молитвами их сохрани раба Божия в бедах и в несчастьях и в печалях, на дорогах, на реках и в пустынях, в битвах, в царях и в князьях, в вельможах и в людях, и во всякой власти. И от всякой беды, и от дьявола, Господи Иисусе Христе, избави, и, великий Михаил Архангел, сохрани раба Божия, имярек, от глаз недобрых людей, и от внезапной смерти, и от всякого зла молитвами Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, и святого пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, и святого пророка Илии, и святого отца нашего Николая Чудотворца, и святых мучеников Никиты[200] и Евпатия[201] и всех святых Твоих молитвами, ныне и присно и во веки веков, аминь»[202].

В миру нельзя обрести покой, немыслимо отрешенное уединение; страсти людские, заботы текущие одолевают, закабаляют. Царь Иоанн видел лишь в монастыре, только в мире чернецов и иноков, тот истинный путь служения Всевышнему, которого иным образом обрести невозможно. Поэтому он так нетерпимо реагировал на все отступления от строгого общежительного устава, имевшие место тогда, когда обитель «уБогих» уступала желаниям светского мира.

Он непримирим ко всем нарушениям благочиния, умалениям чистоты и высоты старого русского монастырского благочестия, олицетворяемого такими великими подвижниками и чудотворцами, как Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, Варлаам Хутынский, Дмитрий Прилуцкий и Пафнутий Боровский. Он знал их благочестивые подвиги, почему всех и называл «светильниками».

Первый Царь чтил монастырские обители, благоговел перед подвигами светочей смиренномудрия. Его ведь самого 4 сентября 1530 года крестили в Троице-Сергиевом монастыре, а крестными восприемниками малютки Иоанна стали известные в ту пору благочестивые отцы: старец Кирилло-Белозерского, а затем Иосифо-Волоколамского монастыря Кассиан Косой[203], игумен Троицкого Переславль-Залесского монастыря Даниил и старец Троице-Сергиева монастыря Иев Курцов. Таинство же крещения проводил троицкий игумен Иоасаф Скрипицын, возведенный в 1539 году в сан Митрополита Московского и всея Руси[204]. После крещения Великий князь Василий Иоаннович возложил своего сына на раку Преподобного Сергия Радонежского, отдавая его под покровительство столпа русского благочестия.

В послании в Кириллов Иоанн приводил примеры нарушения чистоты монашеской жизни, которые или лицезрел лично, или о которых был наслышан. Говоря о возведении церкви над могилой воеводы В.И. Воротынского (†1553) в Кирилловом Успенском монастыре его вдовой, Иоанн Грозный беспощаден в своих суждениях.

«Видно и на Страшном суде Воротынский и Шереметев станут выше чудотворца: потому что Воротынский со своей церковью, а Шереметев со своим уставом, который крепче, чем Кириллов[205]. Я слышал, как один брат из ваших говорил, что хорошо сделала княгиня Воротынская. А я скажу: нехорошо, во-первых, потому, что это образец гордыни и высокомерия, ибо лишь царской власти следует воздавать честь церковью, гробницей и покровом. Это не только не спасение души, но и пагуба: спасение душ бывает от всяческого смирения».

Царь вспоминал случай из своей юности, когда он, Великий князь Московский, прибыл в Кирилло-Белозерский монастырь. «Как-то опоздали однажды ужинать, – вспоминал Царь, – из-за того, что у вас в Кириллове в летнюю пору не отличить дня от ночи, а также по юношеским привычкам. А в это время помощником келаря был у вас тогда Исая Немой. И вот кто-то из тех, кто был приставлен к нашему столу, попросил стерлядей, а Исаи в то время не было – был он у себя в келье, и они с трудом его привели и тот, кто был приставлен к нашему, спросил его о стерляди или иной рыбе. А он так ответил: «Об этом, о судари, мне не было приказа; что мне приказали, то я вам и приготовил, а сейчас ночь, взять негде. Государя боюсь, а Бога надо больше бояться». Иоанн считал этот ответ достойным Божьего установления и, в подтверждение праведности подобного поведения, привел цитату из Псалтыри: «правду говорить и перед царями не стыдиться»[206].

Все равны перед Богом, нельзя умилостивить Его какими-то суетными приемами. Но в этом бесспорном и бесстрастном равенстве перед Лицом Божиим всего земного, есть только одно исключение – царская власть. Примечательно, что Грозный говорит о «власти», а отнюдь не о самом носителе царского венца. Себя он к числу благочестивых христиан не относил, видя в том выражение печальной реальности, отдавая себя на суд Всевышнего.

Нет никаких оснований подозревать Первого Царя в лукавстве, в желании писаным словом запечатлеть свой «положительный образ». Послание в Кириллов монастырь исповедально. В нем слышен голос мучимого страстями, одержимого слабостями человека, умом и сердцем понимающего и чувствующего свою греховность, но не имеющего возможности преодолеть пороки и искушения не потому, что он этого не желает или не имеет сил, но потому, что не может изменить свою судьбу.

Иоанн не имел права перестать «быть царем», так как эту ношу на его слабые плечи возложил Господь, а Его Воля не может быть отринута. Иначе – ты раб антихриста. Царский удел быть в центре земного мира, вести, учить, наставлять и карать людей, как то делали библейские цари. Ветхозаветные примеры не являлись для него оправданием собственных ошибок и заблуждений, но служили объяснением их. В мире проходящих вещей и суетных людей невозможно явить в полной мере благочестие. Оно возможно лишь там, где существует отрешенность от мира – в монастыре. Потому душа его так и рвалась туда, в «спасительное прибежище», где он мог обрести несуетный покой и уединенное счастье общения с Богом. Он писал кирилловской братии, что считает себя «уже наполовину чернецом», что он, когда «будет Божье соизволение», примет постриг.

Пока же не может этого совершить, так как он Царь, и если приедет к ним, то «весь царской двор туда перейдет». И тогда – конец монастырю. Он заклинал братию именем Бога, не делать никаких отступлений от монастырского общежития, заповеданного праведниками-чудотворцами, так как, «если вы в чем-нибудь малом допустите послабление, оно обратится в великое». Свое желание принять иночество Иоанн Грозный осуществил лишь тогда, когда уже покидал земные чертоги и душою был уже «при дверях» Высшего Судии.

Царь всегда знал, что Господь наказывает за грехи, наказывает порой строго и нелицеприятно. Когда случались такие знамения, то Грозный всегда испытывал потрясения. Один такой случай он огласил в своем «слове» на Стоглавом соборе 1551 года. Вспоминая великий пожар лета 1547 года в Москве, когда столица почти полностью выгорела, а в огне погибли тысячи людей, Иоанн не сомневался, что это – кара Господня. «От этого вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой и умилился, и познал свои согрешения, прибег ко святой Соборной и Апостольской Церкви, и припал к Божьему великому человеколюбию и к Пречистой Богородице, и ко всем святым…»[207]

Первый Царь точно знал и другое. Милость Всевышнего охраняет и защищает, дает силы, посылает благополучие и процветание. В 1577 году, на тридцать первом году царствования, Иоанн в письме польскому князю Александру Полубенскому уверенно заявлял: «Этого Тричисленного Божества, Отца и Сына и Святого Духа милостью, властью и волей покровительствуемые, а иногда охраняемые, защищаемые, и укрепляемые, мы удержали скипетр Российского царства»[208].

Милость царская конечно же не сравнима с милостью Божией. Воля Творца неизъяснима, Он – единственный Душевидец; Его нельзя обмануть, ему нельзя сказать неправду, упросить и вымолить благодеяние без великого душевного преображения. От Него всегда и все получают по делам и по мыслям.

С царем иное дело. Он – смертный, и как каждая тварь подвержен искушениям, слабостям, заблуждениям. Его льстивыми словами и нарочитой услужливостью можно ввести в искушение, он способен принять видимое и мнимое за внутреннее и подлинное. Иоанн Васильевич в том многократно убеждался на собственном жизненном опыте и в конце жизни был очень невысокого мнения о натуре человеческой. Сколько раз он доверялся людям, скольким, без роду и звания, оказывал великодушное покровительство, приближал к себе, осыпал почестями славы и богатства. И почти всегда все кончалось одинаково: предавали, изменяли, злоумышляли. А некоторые и того больше, возгорались неправедным огнем самомнения, становились рабами гордыни, и близость к Помазаннику Божьему начинали воспринимать не как милость, а как судьбоносное предопределение. Эти-то – самые опасные. Они не только нежились в лучах царского величия, мнили о себе неоправданно, а некоторые и того больше; не прочь были заменить собой царское светило.

Примечателен в этой связи эпизод с Василием Григорьевичем Грязновым (Грязным), которого Грозный называл «Васюшкой». Он был из числа «новых людей», приближенных к Царю в ходе Опричнины, рьяно и неколебимо исполнял царскую волю и был донельзя всегда услужливым. Против царских порфир не злоумышлял, но от своей близости к Царю возгордился необычайно.

Биографических сведений о Василии Грязном немного, происхождение его неясно и даже не известны годы жизни и смерти. Известно лишь, что был «думным дворянином» и одно время числился «царским любимцем» во времена Опричнины, но важных должностей в управлении никогда не занимал. Это имя так и сгинуло бы в лабиринтах истории, если бы не один сохранившийся документ: адресованное Грязнову письмо Первого Царя. Это обстоятельство привлекло внимание историков, и имя «Васюшки» попало на страницы исторических повествований. Мыслимое ли дело: ведь ему отправил послание сам «Грозный Царь».

Центральная часть гравюры с изображением архитектурного ансамбля Кирилло-Белозерского монастыря

Хранится в Кирилло-Белозерском монастыре. М. Нехорошевский, 1742 г.

Центральная часть цветной хромолитографии «Вид первоклассного Кирилло-Белозерского монастыря в память пятисотлетия основания его»

Хранится в Кирилло-Белозерском музее, 1897 г.

Предыстория всего этого дела такова. Весной 1573 года Василий Грязной был послан воеводой в южную крепость Донец, которая находилась на границе Руси и владений Крымского хана. Новый воевода недолго правил должность и вскоре был захвачен в плен крымчаками. Там, спасая свою жизнь и не желая превращаться в простого раба, Грязной поведал, что он «близок к Царю», что он у него «в великой милости» и что его новые хозяева могут получить за него огромный выкуп.

Крымцы, для которых торговля рабами являлась главным промыслом, тотчас ухватились за это предложение и назвали астрономическую сумму выкупа: 100 тысяч рублей![209] Грязной написал в 1574 году об этих предложениях в Москву Царю и получил ответ.

Данное послание Иоанна Грозного выдержано в ином стиле, чем послания князю Курбскому. Оба они были холопами Царя, но Грязной не изменял и попал в плен по глупости и нерадению. Потому Иоанн Васильевич и говорил с «Васюшкой» как с человеком, которого Бог обделил умом, который не вызывал ненависти, а только сочувствие. Он опасался, что по причине «скудости ума» Грязной может погубить свою душу и принять «веру басурманскую» (ислам), а ведь это хуже смерти. Поэтому в царском послании перемешаны строгий выговор и пастырское увещевание.

Начинает Царь послание с напоминания некоторых важных обстоятельств. «Васюшка» попал в плен по собственной вине, забыв о том, что ехал ведь не на охоту «с собаками за зайцами». Называя Грязного «неженкой», он делает отеческое наставление: «что же ты думал, что это все шутки, как у меня за трапезой. Крымцы же шуток не любят, ночами не спят, а потому тебя «к седлу и приторочили». Вывод нелицеприятный: «Если бы крымцы были такими бабами, как вы, то им бы за рекой не бывать, не только что в Москве»[210].

Грязной заявил себя в плену «великим человеком», почему Иоанн и «освежил в памяти» историю его приближения к Царю. Он ведь с началом Опричнины в 1565 году многих приблизил худородных, убедившись в ненадежности и изменах именитых и родовитых. Царь желал от новых людей – «службы и правды». Но на это способны были далеко не все. Он напомнил Грязному: из какого низа тот происходил. «Васюшка», как и его отец, служил у князей Пенинских-Оболенских чуть ли не псарями, а предки – у ростовских архиепископов были простыми служками. «И мы не запираемся, – заметил Царь, – что ты у нас в приближении был». Но из этого нельзя делать тех выводов, на которые сподобился Грязной.

100 тысяч рублей просить; да как земля не разверзнется от такого самомнения! «Царь и Великий князь всея Руси» преподнес несмышленому подданному урок высочайшей бухгалтерии. «Ради приближения твоего тысячи две рублей дадим, а до сих пор и по пятьдесят рублей бывали; а ста тысяч выкупа ни за кого, кроме государей, не берут и не дают такого выкупа ни за кого, кроме государей». Письмо «Васюшки» до нас не дошло, но можно предположить, что он там не рассказал Иоанну о своем бахвальстве в Крыму.

Царь и без этих признаний все понял; ведь крымчаки за освобождение Грязного просили, помимо огромной суммы, еще освободить Дивея-мурзу, известного крымского военноначальника и близкого к хану Девлет-Гирею вельможу. Он попал в русский плен в 1572 году и имел высокое родословие: происходил из ногайского рода Мансуров и был главой рода Мангитов. Его же сын был женат на дочери хана.

Иоанн прекрасно знал, что важного пленника на неважного не меняют, да и такой обмен не предложат, чтобы честь не уронить. Значит, «Васюшка» басни крымцам насочинял о своем «величии», потому те так и разохотились. Царское достоинство было удовлетворено полной мерой. Крымцы готовы были менять самочинного «вельможу» на самого важного своего господина, на «правую руку» самого хана. Ведь таких, как Дивей, у хана больше нет, а таких, «как ты, Вася… полно».

Да и мену такую Царь считал неразумной. «Тебя ведь выменять не на пользу христианству – во вред христианству: ты один свободен будешь, да, приехав, лежать станешь из-за своего увечия, а Дивей станет воевать и сколько сот христиан получше тебя пленит. Какая в том будет польза?»

Ясно было, что пользы или прибытка для Государя и государства от возвращения покалеченного «Васюшки» не могло быть никакой. Казалось бы, что на том и весь сказ. Однако Самодержец тему не закрыл и обратился со строгим последним напутственным словом к бывшему своему «любезнику». «Если же из гордости ты станешь против христианства, то Христос тебе противник!»[211] А тогда и ты и Царю враг навеки.

Царь не бросил на произвол судьбы Грязного. После длительных переговоров за него было заплачено две тысячи рублей. В 1577 году Василий был крымцами освобожден, а русские освободили Дивей-мурзу, который перешел на службу к Русскому Царю…

Иоанн Васильевич всегда чрезвычайно внимательно и даже придирчиво относится к достоинству своего сана. Знал, чтил и помнил свое родословие с самых давних времен и всегда выставлял его в качестве неоспоримого преимущества немеркнущего сакрального знака власти, выделявшего Московского правителя из числа прочих правителей и владык. Здесь возникает тема «родового сознания» Первого Царя, о которой, все кому не лень, произнесли массу обличительных тирад.

Грозный вел свое властительское родословие от римского Императора Августа, о чем и говорил и писал множество раз. Это не являлось продуктом его исторических мудрствований. За несколько десятилетий до появления Иоанна Грозного на свет, русская богословская мысль открыла новую, Богоугодную миссию Руси. Конец христианской мессианской роли Царьграда означал начало новой миссии Руси. В русле этих чаяний и родилась «новая генеалогия», подчеркивающая именно историческое ожидание. Конечно, она не была специально «сочинена»; она как бы открылась русскому уму в процессе постижения хода зримых времен. Константинополь пал от «безбожных басурман», а Русь, отразив в 1480 году нашествие ордынского хана Ахмата, окончательно освободилась от ига. Символом этого торжества праведного дела, предсказанного еще в древних пророчествах, стал православный Московский Государь.

Николай Александрович Бердяев (1874–1948) – русский религиозный и политический философ

Начало XX в.

Его исключительность – в силе веры и в силе рода. Последнее обстоятельство наглядно и отражено было в генеалогических построениях, выносящих Московского владыку и его предшественников на авансцену мировых событий и придающих старому великокняжескому роду образ носителя промыслительного задания.

Самым ранним историософским опытом подобного осмысления стало относящееся к концу XV века «Сказание о Великих Князьях Владимирских Великой Руси». В «Сказании» речь идет о происхождении власти Московских князей, перенявших великокняжеские прерогативы от Владимира и Киева. Первый Киевский князь Рюрик был в четырнадцатом поколении потомком Пруса, правившего в «прусской земле», а тот, в свою очередь, являлся «сродником» римского императора (кесаря) Августа, «обладателя всей вселенной»[212]. Преемственность власти и рода Московские князья унаследовали от Римской империи, и в качестве таковых Московия является новой всемирной державой. Здесь явно просматривается мысль о «трансляции империи», которая создана по Божьему соизволению и никогда исчезнуть не может; она принимает во времени только разные обличья.

Грозный верил, что Император Август «посадил брата своего Пруса в город, называемый Мальборг, и в Торунь, и в Хвойницу, и в преславный Гданьск на реке, называемой Неман, которая течет в море Варяжское» (Балтийское). «Потомок же Пруса, в четырнадцатом колене Рюрик, пришел и начал царствовать на Руси и в Новгороде, назвался сам Великим князем и нарек этот город Великим Новгородом»[213].

Бессчетное множество раз всю эту историю, как и историю с «Мономаховыми дарами», с энергией, достойной лучшего применения, подвергали уничижительной критике. Это – «легенда», это – «миф». Их опровергали и логикой, и документами, и даже материалами археологических раскопок. Здесь самое время напомнить одну принципиальную мысль, о которой никогда нельзя забывать, обращаясь к рассмотрению сакрально ориентированных эпох, иных систем мировоззренческих представлений и ценностей. Мысль эту хорошо выразил философ Н.А. Бердяев (1874–1948) в своей работе «Смысл истории».

«Существует не только священное предание церковной истории, но существует и священное предание культуры, священные внутренние традиции. И только тогда, когда познающий субъект не разрывает с этой внутренней жизнью, может он приобщиться к ее внутреннему существу. Когда разрывает… получаются лишь клочья истории, какое-то сплошное разоблачение исторических святынь»[214].

Увы, «познающие субъекты», вооруженные по большей части исключительно позитивистско-материалистическими «инструментами знания», ничего не хотят постигать и видеть за пределами своего узкого линейного горизонта. Конечно, «родословие от Августа» можно назвать как угодно, но только не документированной «концепцией». Это – священное предание, если угодно, «миф», но в данном случае это не имеет определяющего значения.

Мировоззрение Иоанна было космологичным, цельным, Христоцентричным. Там же, где Бог, там все возможно, а часто и такое, что и в голове людей не укладывается. Люди же верят в достоверность Авраама, Моисея, Иисуса Навина, Царя Саула, хотя до того, как отразиться в Библии, эти предания многие века бытовали изустно. И до сих пор люди верят в подлинность этих героев ветхозаветной истории, потому они Богоизбранники – истина, удостоверяемая Писанием. И будут верить, хотя многие века скептики и безбожники всех мастей и различных племен с жаром многие столетия пытаются доказать, что это только «древние мифы». Ведь нет «документов», нет «артефактов»!

Был ли Прус «сродником» Августу или нет, существовал ли он на самом деле и в каких родственных отношениях находился с Рюриком, о том рассказали не очевидцы; древние манускрипты и летописи того не засвидетельствовали. О том поведало Предание, которое было священным, так как отражало милость Божию к Русской земле. А разве такому можно не верить? Разве история творится человеческим «хотением» и «разумением»?.. Нет, она творится Божиим Промыслом и никак иначе.

С позиции документально-исторической указанная история является мифологичной. Но здесь надо учитывать одно важное положение. Истории всех известных стран, исторических народов, мировых культур и цивилизаций полны подобными мифологическими вкраплениями и целыми пластами.

Так же обстоит дело и с Русской историей. Здесь тоже бытует масса утверждений и гипотез, которые основаны лишь на несовершенной человеческой логике, или на мировоззренческих стереотипах. Но при всем их многообразии, сущностно они подразделяются на две группы. Одна выключает мифы созидательные, другая – разрушительные.

Миф о «царском родословии» принадлежит к кругу представлений созидательного характера. Это отражение русского вселенского мировосприятия, форма явления государственно-христианского самосознания, способствовавшего консолидации и укреплению государства. «Русь святая» стала обетованием каждой православной души, за нее шли на подвиг, несли жертвы и не было ничего важней и краше этого экстремального национального порыва, во главе которого в XVI веке стоял Грозный Царь Иоанн.

Рюрик

Миниатюра из Царского Титулярника, 1672 г.