Вьюга хрипящей кобылицей вздыбилась над лесным кордоном. Она забелила притаившуюся под соснами-крымчанками тушу боевой машины пехоты и умчалась туда, где ясным днем видны шахтные терриконы, а сейчас громыхают сокрытые снежными вихрями железные вериги войны.

— Ну вот, — удовлетворенно молвил прапорщик, — теперь нас ни один беспилотник не обнаружит, а уж кикиморы и подавно. Кстати, старик, водятся ли эти дамочки в твоем лесу?

— Перевелись подчистую, — ответил дед Сашко, удаляя двумя пальцами сырость из похожего на оттаявшую сосульку носа. — А до войны по выходным почти под каждым кустиком парочку-другую всегда обнаружить можно было. В компании с мужиками, понятное дело… Разрисованные, поддатые, в пасти по тонкой сигарете… Одна такая на Первомай ко мне во двор забрела: «Дед, — говорит, — тащи штопор и стаканы. Не желаю в одиночку да еще с горла вино пить».

— Одетая? — спросил прапорщик.

— В смысле?

— Ну, кикимора твоя в одежке заявилась, или как?

— Сейчас наряды такие, что сквозь них все видать. Даже то, что прежде напоказ выставлять стыдились.

— Ты, конечно, в грязь своим замечательным носом не ударил?

— При бабке Катерине, которая из окошка за всем этим наблюдала?

— И чем приключения закончились?

— Да ничем. Приехал на внедорожнике ейный хахаль, забрал кикимору вместе с бутылкой вина и штопором.

— Значит, инструмент все-таки успел вынести?

— Дался тебе, служивый, этот штопор. Забудь о нем. И не радуйся прежде времени, что техника от чужих глаз надежно прикрыта. Саму-то ее действительно не видать, а хвост наружу торчит.

— Что предлагаешь?

— Пошли вон того солдатика, который в танкистском шлеме и у которого родимое пятно на всю левую щеку, за метлой. Она у меня во дворе возле кухни. И пусть хорошенько той метлой по следу техники пройдется. Иначе получится, как у тех хитрованов, которые вчера в сорок девятом квартале схоронились.

— Кто такие?

— Да откуда мне знать… Следы гусениц видел, ведут в самую гущу, к оврагу. Однако проявить любопытство побоялся. Мало ли чего…

— Старик, ты уверен, что они еще там?

— Если и ушли, то пешим ходом. Технику не заводили, я бы услышал. Кстати, следы у нее такие же узкие, как и у вашей, — при этом дед Сашко тоже окинул взглядом спрятанную под соснами боевую машину пехоты, затем перевел взгляд на прапорщика, чья борода напомнила ему куст расторопши, из которой вяжут метелки. Только повернутый книзу и обесцвеченный предзимьем.

— Никак растительность моя понравилась? — усмехнулся прапорщик. — Так не тебе одному… Моя знакомая просто балдеет, когда по титькам бородой пройдусь.

— Вот еще чего, — смутился дед Сашко. — И не завидую я вовсе, прикидываю — сколько же брусков мыла потребуется на месяц, чтобы такую бороду в чистоте содержать? Да и кудри у тебя, словно опара в дубовой квашне… Зато здесь сплошная экономия на парикмахерской, шампунях и расческе. Ополоснул лысину водой и можно к кикиморе на свиданку.

— Не бритому?

— Ну это само собой. Все-таки при исполнении служебных обязанностей, которые в наследство от покойного батьки-лесника достались. А вместе с ними приданное — бритва «Золинген». Трофейная, еще с той войны.

Сказал и умолк. А вдруг прапорщик изъявит желание взглянуть на трофей, который с одинаковой легкостью сокрушает недельную щетину и серебристый пух за ушами.

Однако тут же успокоился. Прапорщик, похоже, меньше всего интересовался опасными бритвами времен Второй мировой, да и не похож он на человека, который способен отплатить за гостеприимство черной монетой.

Вообще-то, дед Сашко не обязан подносить хлеб-соль первому встречному. Его дело — следить за порядком на лесном кордоне. Однако напутствие покойного родителя Ивана Оберемка исполнял без помарок.

— Никогда, Сашко, — повторял тот, наводя жало опасной бритвы о висевший на спинке кровати кожаный ремень, — не жалей потратить рублишко на угощение. Со временем получишь два и больше. Это я понял еще осенью одна тыща сорок третьего года, когда род Оберемков на мне чуть не закончился. И ты бы не форсил сейчас в штaнах-дудочках… Господи, как вы, молодята, только ухитряетесь всовывать в них кривые ноги?

— Очень даже запросто, — ответил Сашко. — Надо только ступни мылом натереть… Так что там, у тебя случилось осенью сорок третьего?

— Ранило меня на Молочной под Мелитополем. — По-глупому ранило, после боя. Немцы нас и до речки не подпустили, им-то с правого берега бить сподручнее. Ну и отошли мы в свои окопы. Кто уцелел, разумеется. А тут ротный обрадовал, передал по цепи, что кухню бомбой разбило, и велел употребить неприкосновенный запас. А в солдатских сидорах одни кукурузные початки… Да не фыркай… Если поджарить на костерке, да маленько присыпать солью, вкуснее котлет покажутся. Одно плохо, костер соорудить не из чего. А здесь один боец, имени не помню, он из соседнего села, говорит: «В балочке подбитая полуторка стоит. Деревянный кузов давно на дрова использовали, а резиновые скаты еще целы».

Ну мы и поползли. Я — впереди, землячок — чуть поодаль. Уже до самой балочки доползли, когда нас минами накрыло. Слышу, товарищ кричит: «Ранило меня! Перевяжи, Ваня!» — «Сейчас, — отвечаю, — резины нарежу и перевяжу. Ты только потерпи чуток».

Иван Оберемок замолчал. Смотрел в окно, словно видел за ним не полыхающий алым кустик пиона узколистого, а костерок на дне солдатского окопа.

— И что, дождался?

— Нет. Кровью изошел. На обратном пути забрал у него документы и заодно прихватил вот эту самую бритву. Зачем она мертвому…

— Батя, я плохо врубаюсь. Какое отношение имеют твои воспоминания к тому, что не надо жалеть рублишко на угощение? — спросил с плохо скрываемым раздражением. До танцев в сельском клубе осталось меньше часа, а он вынужден слушать то, что сейчас меньше всего интересовало.

— Ладно, — вздохнул родитель. — Лети на твои гацацуры. Как-нибудь при случае расскажу.

И такой случай представился. Правда, Сашку уже не надо было спешить на танцы, а его родителю — на службу. Сегодня утром старший Оберемок передавал булаву лесника младшему.

Сидели в летней кухне за столом, почти касаясь друг друга лбами. Со стороны поглядеть — близнецы. Оба лысые, за ушами — серебристый пух, носы — оплывшие сосульки. Только один близнец постарше, а другой моложе на пару десятков лет.

Жена Оберемка-младшего участия в трапезе не принимала. Как и положено хранительнице домашнего очага, она была занята делом. Подбрасывала ясеневые полешки в паровозно вздыхающую печку. Круглоликая, румяная, словно колобок из муки высшего сорта, при виде которого всякий почувствует зверский голод.

— Катерина, — окликнул Сашко. — Хватит кочегарить. Присядь рядом с мужем и свекром, выпей чарку ради такого события…

— Вы уж как-нибудь без меня, — отмахнулся молодка. — Мне еще управиться со скотиной надо. Да и Тамара скоро из школы вернется. Сейчас солонины подбавлю и новую партию вареников заряжу.

— Вот уж неугомонная, — восхитился старший Оберемок. — Вся в твою покойную мать. Жаль, мало порадовалась невестке, да и внучку не дождалась, — последние слова произнес так, словно то были сгустки боли. И «царствие небесное» добавил лишь после того, как фугасной крепости самогонка вернула голосовым связкам послушание.

Закусив горячей солониной, перебрались поближе к паровозно вздыхающей печке и закурили.

— Должен повиниться перед тобой, — молвил старший Оберемок. — Нет, с лесным обходом порядок полный. Не утаил и списанные по бумагам, но и имеющиеся в наличии полсотни кубометров древесины. Хочешь, загони сейчас, а нет — погоди до зимы, когда за дрова будут давать две цены.

— Так что ты хотел скaзaть?

— То, что мог тебе оставить кое-чего посущественнее булавы лесника. Конечно, если с умом ею распоряжаться, на столе всегда будут вареники, кабанятина пряного посола и самогонка, в сравнении с которой магазинная водка — обыкновенная моча.

— Бaтя, я двадцать лет посягал науку, как жить под твоим руководством. Поэтому не утруждай себя повторением. Сам знаю, что вокруг леса колхозные поля, что за трехлитровчик огненной воды любой шофер в укромном местечке всегда готов выгрузить полный кузов зерна, что дорожку между кордоном и овцефермой нарекли тропой Хошимина, что не следует жалеть рублишко на угощение нужного человека.

— Да я не о том, дурья твоя башка, — осерчал старший Оберемок. — Клоню к тому, что мы сейчас могли бы жить в собственном доме на главной городской улице, если бы судьба однажды не повернулась к нам тощим задом.

— Ну-ка, ну-ка…

— Интересно? Надеюсь, сегодня на гацацуры спешить не надо? Заодно и память твою испытаем… На чем я тогда остановился, когда о ранении под Мелитополем рассказывал?

— На документах и бритве, которые у однополчанина взял.

— Точно, на бритвe. Извини, что не передал ее вместе с булавой. Рассчитываю пожить еще. Когда помру, тогда и владей сполна. Она тебе послужит, и сыну, если Катерина расщедрится. Или Тамарка внука родит… А булава что, так, обуза. Вроде золотой лопаты, которой копать надо…

— Ближе к делу, батя, — попросил Сашко. — Катерина вернется, а вместе с ней — лишние уши.

— Бабские уши по общему образцу слеплены. Правда, иной раз случается, что все в них вошедшее тут же через рот вытекает. Так и мужики этим страдают. Ладно, давай отдадим должное солонине. Все-таки Катерина старалась.

Закусывали без спешки. Словно выполняли многотрудную мужицкую работу — шли связкой через сенокосную поляну, огибая озерцо и островки затисканного вьюнком миндаля низкорослого, где гнездилась пернатая мелочь. Созвучный вздохам поверженного разнотравья шорох проникал через оббитые войлоком кухонные двери. Правда, рождали его не острые, как и лезвие трофейной бритвы, косы, а стекающие по оконным стеклам снежинки. Настолько легкие, что вместо земного притяжения над ними властвовали сквозняки.

— Кукурузы хоть успели нажарить? — напомнил о прерванном разговоре Сашко.

— Успеть-то успели, да попользоваться не удалось. Прилетела немецкая мина прямиком на огонек. Кого ранило, кого насовсем пришибло, а меня с контузией отправили в госпиталь… Хотя какой там госпиталь. Название одно. Сельская хата, где на соломе отлеживалось три десятка бедолаг. А между нами старшина, который до ранения вещевым складом заведывал. Над ним еще подшучивали: мол, немец одной бомбой всю недостачу списал. Но я нутром почуял, что от того старшины мое будущее зависит. Или окажусь на хлебом местечке, или зароют рядом с братской могилой женской штрафной роты… Оно, конечно, приятно с дамочками в обнимку полежать. Но это если ты живой, и они не убитые.

— Женская штрафная рота? — удивился Сашко. — Никогда о такой не слыхал.

— Ты не слышал, а мы в атаку с теми девчатами ходили… Ну да царствие, как говорится, им небесное… Так вот, когда крикнули желающих дать кровь старшине, я первым вызвался. И табачок ему весь отдавал.

— Спасибо хоть сказал?

— Сказал. А когда переводили в нормальный госпиталь, пообещал старшина за меня похлопотать. «Мы, — говорит, — теперь кровные братья».

— Долго пришлось ждать обещанного?

— Скажу одно — на передовую я больше не попал. А в конце войны пошел на повышение — сделался первым помощником старшины, который к тому времени получил капитана и принял под начало склад трофейного барахла… Совсем уважаемым человеком сделался твой родитель. Обвешанные орденами генералы не гнушались руку подать, полковники по батюшке величали. Ведь это от меня зависело, какую мебель они вагоном на родину повезут, первосортную или шашелем траченную.

— Ух ты! — воскликнул Сашко и пересел поближе к паровозно вздыхающей печке. — Но как так вышло, что с войны ты в латаных штанах пришел? Мне покойница мать рассказывала…

— Спасибо Господу, что не сел за компанию с капитаном в тюрьму. Он какому-то офицеришке вместо ковров дерюжку всунул. А у того офицеришки тесть заместителем командующего по тылу оказался. Ну и все приготовленное мною на демобилизацию добро прахом пошло — ящик патефонных иголок, десять кило камешек для зажигалок, колечки разные, деньжат чемоданишко.

— Ведь посадить же могли.

— Я что, дурак, чтобы под собственной койкой держать? Заныкал промеж трофейного барахла, которое бракованное… Короче, демобилизовался с одним сидором, а в том сидоре сухари с ржавым салом, запасные портянки и трофейная бритва.

— Жаль, — посочувствовал Сашко. — Если бы не твой капитан…

— Да не корю я его. Сам виноватый. Забыл железное правило: «На Бога надейся, а сам не плошай». Да и на начальство особо рассчитывать не следует. Оно ведь тоже спотыкается. И тех, кто рядом, придавить норовит. Поэтому мой тебе родительский совет: рублишко на угощение лесничего не жалей, нужного человека принимай с хлебом-солью. Но начнут предлагать шахер-махер, под благовидным предлогом с кривой телеги соскочи. И сам не зарывайся, а если где обломились левые деньжата, не уподобляйся воробью, который, поклевав зерна, так расчирикался, что сокол-деревник на него внимание обратил. И вообще, какое бы дело ни задумал, загодя просчитай — где выгода твоя будет, а где убытки. Понял?

— Да уж…

— А коль понял, то будем считать, что булаву передаю в надежные руки. Я ее, Сашко, с умыслом вырезал. Из выросшего на ветродуе береста. Дерево под стать нашему роду. Промеж дубов и берез вторым сортом кажется. Однако в нем сила великая. Ни одно не способно так противиться лезвию или суховею. Я пока булаву резал, четыре раза нож затачивал. Так и наш род, Сашко. Свилеват, носы с деда-прадеда корявой сосулькой, а становая жила покрепче иных будет.

— Насчет носов ты верно подметил, — усмехнулся Сашко, — только вот зачем твоей внучке Тамарке сосулька вместо носа, ума не приложу. Как девке, когда подрастет, замуж идти?

— На всякий товар покупец найдется, — утешил старший Оберемок. — за будущее Тамарки, мыслю, не грех и принять под солонинку, да колбаску домашнюю… До чего ж Катерина мастерица стряпать… И если свое умение сполна Тамарке передаст, то лучшего приданного и желать не надо. Мимо такого добра нельзя пройти и не оглянуться. Мужик ведь, Сашко, вроде кота, прикормленного места всеми лапами держится.

Ахнула оббитая войлоком дверь, и в кухню вместе с облачком снежинок колобком вкатилась Катерина. На шубейке капельки небесной благодати, в кудряшках — сухая ромашка с золотым сердечком. И не понять, то ли она там по своей воле оказалась, когда хозяйка несла корове охапку лесного сена, то ли Катерина решила напомнить мужу и всему белу свету, что он еще хороша собой.

От повторного приглашения — разделить трапезу — опять отмахнулась. Лишь внимательно оглядела стол: не надо ли чего добавить? А убедившись, что муж со свекром не умирают с голоду, принялась заряжать паровозно вздыхающую печь ясеневыми полешками. И не понять было, что именно озарило угол: взбодрившееся пламя или румяное лицо хозяйки.

— Ты бы все-таки присела за компанию, — укоризненно молвил Оберемок-старший.

— Присяду. Чуток погодя. Покормлю ребенка, как из школы вернется, да займусь стряпней. Что же это за праздник на скорую руку… А знаете, батя, булава получилась красивше иной игрушки. Никогда бы не подумала, что сами обычным ножом вырезали.

— Лесничему тоже глянулась. Даже деньги предлагал. Но я пообещал и ему вырезать. Из липы. Она ножу более податлива. А тебе из того же материала поварешек настрогаю. Времени-то у меня теперь свободного хоть отбавляй.

— Спасибо, батя, — ответила Катерина, однако, если судить по озабоченному лицу, с которого еще не сошли морозные румяна, полностью отдалась предстоящим хлопотам. И только хранящая слабый запах лета ромашка в кудрях продолжала напоминать о редких минутах, которые хранительница домашнего очага уделила исключительно себе.

Но, диво дивное, еще ни одна женщина не возроптала на судьбу. А все потому, что такова освященная небесами обязанность — продлевать род человеческий, кормить голодного, будь то муж, чадо или скотинка, а заодно держать на плечах земной шар, который так же хрупок, как и пригревшаяся в волосах лесная ромашка.

Единственное, чего не дано хранительницам домашнего очага, так это останавливать смерть и старение. Уже много лет лесник Сашко единолично пользуется трофейной бритвой, потемнела вырезанная из свилеватой древесина булава, все чаще проскальзывает одышка у кормилицы-печки. Вот и сейчас Катерина взбодрила огонь кочережкой, а в углу ярче не стало. Видно, дрова малость отсырели, а может, лицо хозяйки всему виной. Перестало оно излучать былой свет. Да и хранящие зной сенокосной поры ромашки больше не запутываются в кудрях. Наверное, тоже понимают, что цветы способны украшать женщину лишь до определенного срока.

И только прапорщик — борода-расторопшей — попытался сделать хозяйке комплимент:

— Леди, окажите гостю милость, подайте, пожалуйста, вон тот зубок чеснока. По-моему, именно его и не хватает на этом празднике чревоугодия.

— Была леди, теперь — просто бабка Катерина, — отозвалась хозяйка, разливая по глубоким тарелкам борщ. — Кушайте на здоровье. А то, небось, все на бегу, да всухомятку.

— Благодарствую, — с полупоклоном приняв обветренными руками тарелку, прапорщик повел бородой-расторопшей в сторону служивого с родимым пятном на всю левую щеку. — Слетай-ка, Бобрик, к машине, возьми в моей торбе бутылку коньяку.

— Зачем бежать, — возразил дед Сашко, — когда достаточно нагнуться, — с этими словами добыл из-под стола старинную, ради колорита заткнутую кукурузной кочерыжкой четверть. Обошел с сулеей вокруг стола, щедро наполняя стаканы служивых.

Точно так же не жалел выставленных в фаянсовом бочонке маслят и разложенных по разделочным доскам кусков горячей солонины.

— Наиглавнейшая закуска, — сказал лесник. — Принял чарку и сразу же отхвати ножичком кусок кабанятины специального посола. Только не спеши глотать, вначале ощути языком ее бесподобный аромат. Мировая закуска, ее даже наш министр похвалил, рецептом просил поделиться.

Насчет министра — сущая правда. Соизволил отведать под солонину чарку настоянной на сорока травах огненной воды. И под ее воздействием изъявил желание оставить на обшитой ясеневыми досками стене летней кухни благодарственную надпись.

Впрочем, назвать летней кухней строение, значит не заметить, что оно по периметру обсажено голубыми елями, а внутри напоминает сделанную искусным мастером деревянную шкатулку.

— Думаете, загибаю, — наигранно возмутился дед Сашко. — Вот, собственной рукой министра начертано: «Выражаю искреннюю признательность хозяевам за хлеб-соль и душевный прием». А чуть ниже расписались двое. Артистка, которая в «Тихом Доне» снималась, и председатель райисполкома Николай Павлович. Он гостье поля показывал, ну и по старой памяти к нам на огонек заглянул. Николай Павлович и знаменитого футболиста из бывших на охоту привозил. Тот тоже свой автограф оставил. О лесничем и директоре лесхоза я уже не говорю. Те никогда мимо нашего кордона не проедут…

— Стена отзывов, — восхитился прапорщик. — Оригинально придумано. Я бы, с вашего позволения, тоже благодарность от всех нас оставил.

— Ради бога, — великодушно разрешил дед Сашко. Знал, что за словесной благодарностью обязательно последует материальная.

Вон, министр, как только добрался до служебного кабинета, тут же приказал выписать леснику Оберемку А. И. премию в размере годового оклада; артистка, расцеловав зардевшуюся Катерину, подарила серебряную с бирюзовыми глазками бабочку; футболист из бывших оставил на хранение дробовик с удлиненными стволами. Грозился вскорости приехать, но уже семь лет носу не кажет. Поэтому ружье, как и трофейную бритву, можно считать безраздельной собственностью хозяина лесного кордона.

Да и прапорщик — борода-расторопшей, похоже, в долгу не останется. Поделится тушенкой, пяток ящиков которой дед Сашко успел заприметить в железном чреве боевой машины пехоты.

Ну, а коль запамятует, то все равно повод отвесить небесам поклон имеется. Ведь сегодня балом правят не министр с директором лесхоза и председателем райисполкома, а вооруженный автоматом вчерашний чабан или шахтер.

Что приглянулось — возьмут без спроса и вдобавок ребра прикладом пересчитают. Поэтому лучше пожертвовать меньшим, вроде настоянного на сорока травах напитка и кабанятины пряного посола, чем потерять большее. Скажем, дробовик с удлиненными стволами или казенную одностволку шестнадцатого калибра.

А охотники на чужое добро уже наведывались. Приехали двое. То ли полицейские, то ли вояки, пес их разберет, на кокардах тризубы.

Дед Сашко противиться не стал. Наоборот, сделал вид, что появление незваных гостей для него что-то вроде праздника. Однако повел не в дом, к оружейному сейфу, а на кухню, где постреливала яичница с салом.

— Погрейтесь с дороги, я мигом…

Управился за полторы минуты. Именно столько времени понадобилось, чтобы сунуть под бабкины перины ружье футболиста, добыть из-под кровати старинную четверть и утвердить на плече ремень казенной одностволки.

— Явился — не запылился, — доложил служивым и, заметив, что те явно заинтересовались старинной сулеей, добавил: — Сегодня у нас с бабкой что-то вроде юбилея, сорок пять лет сосуществуем под одной крышей. Поэтому не побрезгуете стариковскими хлебом-солью.

Гости оказались не из брезгливых. По крайней мере, так откушали хлеба-соли, что забыли на столе акт об изъятии огнестрельного оружия.

Казенную одностволку лесник вернул на место, а дробовик обмотал полиэтиленом и прикопал в перепревшем навозе. Правда, то была излишняя мера предосторожности. Более никто не покушался на имущество деда Сашка. Вояки, случалось, заскакивали, но исключительно для того, чтобы утолить жажду колодезной водой.

Значительно чаще по ночам горизонт плавили зарницы и небо содрогалось от бега снарядов. Казалось, под звездами мечется обложенная со всех сторон охотниками стая диких кабанов.

Но позавчера на смену снарядному разгуляю пришла автоматная трескотня. Сопровождаемая гулом моторов, она с двух сторон обогнула кордон и укатила туда, где ясным днем проступают очертания похожих на шлемы витязей шахтные терриконы. А сегодня под предводительством прапорщика на боевой машине пехоты пожаловало сразу десятеро гостей. Задавать вопросы служивым дед Сашко не стал. Вместо ответа можно запросто получить пинок под зад.

Но, как и полагается хозяину, поинтересовался: не нужна ли помощь?

— Нам бы малость отоспаться в тепле, — молвил прапорщик, вытряхивая из бороды-расторопши табачное крошево.

— Ну это я мигом организую, — засуетился дед Сашко. — Можете смело занимать мастерскую, в ней до войны метлы да веники вязали, там же и мой служебный закуток. Печка заводится с одной спички, дрова есть, сено — тоже. Для косуль и оленух с лета заготовлено… Только зачем огород городить? У меня в доме три кровати, два дивана, если кому тесно покажется, перины на полу постелим… В кухне большая кастрюля борща готова, воды, чтобы ополоснуться с дороги, нагреем.

— Боюсь — стесним, — засомневался прапорщик. — Да и последнее дело — объедать стариков. У нас ведь всего в достатке, пяток ящиков тушенки, хлеб, сливочное масло…

— Все путем, — заверил дед Сашко. — Две пенсии с бабкой получаем, я при должности еще состою, хозяйство держим. Да и гости в нашей глуши лучше первомайского праздника.

— Дети хоть навещают?

— Одна дочь у нас. Тамарка. В девятом классе с цыганом спуталась. Хотели даже под замок посадить, но опоздали. Похватала кое-какие трусишки, да и слиняла. За все время только раз дала о себе знать — прислала карточку, на которой с дитенком сфотографировалась. Вылитый цыганенок, только нос нашей породы — вислой сосулькой.

— Не переживайте, — утешил прапорщик. — Как заявил по данному поводу один мудрый колхозан: «Чей бы бычок не ходил, главное, что теленок наш».

Вроде ничего нового служивый и не сказал, однако душу опалил. Словно потревожил кочергой пепел, а под ним — неугасимые уголья.

«Пусть будет и цыганенок, — согласился про себя лесник. — Наша кровь такова, что любую другую под себя подомнет. Лишь бы Тамарка вернулась. Вместе с внучком. Чтобы я смог передать из рук в руки наставления его деда, трофейную бритву и вырезанную из такого дерева булаву, что о него тупятся самые острые ножи и клыки суховеев».

Впрочем, сейчас не время предаваться воспоминаниям. Уж коль вызывался на роль хлебосольного хозяина, то выполняй ее подобающим образом. Катерина как раз подала жаркое с грибами и картошками, а он баюкает на коленях старинную четверть. Как будто кто-то другой собирался вернуться к разговору о следах, которые оставила на опушке сорок девятого квартала неизвестная техника.

Убедившись, что фронт безвозвратно сместился к шахтным терриконам, дед Сашко после завтрака решил наведаться на лесосеку. Война, конечно, повод отсидеться возле паровозно вздыхающей печки, однако служба есть служба. Директор лесхоза хоть и написал под автографом министра, что пост лесника обхода номер такой-то навечно закрепляется за Оберемком А. И., однако в случае серьезного упущения забудет о своих словах.

Слава богу, хранящаяся на лесосеке деловая древесина оказалась в целости и сохранности. Похоже, служивые поленились возиться с шестиметровыми, в полтора охвата у комля бревнами. Иначе бы они, по примеру изводимых под корень полезащитных полос, тоже легли в перекрытие блиндажей и долговременных огневых точек.

Пощадила война и примыкающее к сорок девятому кварталу кукурузное поле.

Лишь за время отсутствия деда Сашка прибавилось поверженных дикими свиньями стеблей. Да и им самим, похоже, невмоготу стало держать на весу початки, которые лишь самую малость уступали снарядам сорок пятого калибра. Впрочем, брошенный урожай интересовал лесника меньше всего. Натаскал кукурузы на два года вперед. Куда больше внимания уделил оставленным у опушки отпечаткам.

Вот след неизвестной техники пересекла матка с выводком полосатиков. Пусть идет себе с Богом. Бить свинку с поросятами, значит обкрадывать самого себя. И с матерым кабаном лучше не связываться. Особенно — подранком.

А кабанчик-двухлетка самое то. Его дед Сашко присмотрел еще летом, когда косил траву на Горькой поляне. Название пошло от озерца, вода в котором всегда прохладна от глубинных ключей и тени, которую дарит обступившие берега разнотравье.

Как ни велико было желание ополоснуться после трудов праведных, лесник не позволял себе поганить озерцо, из которого утоляли жажду зверь и птица.

Но кабанчик-двухлетка оказался менее сознательным. Плескался в озерце, нимало не смущаясь присутствием человека с косой. Похоже, понимал, что охотничий сезон начнется лишь после того, как дубы жестяными голосами листопада оповестят округу о наступающем предзимье.

— Уж я-то думаю, почему это в последнее время вода утратила прозрачность? — молвил дед Сашко. — Ну погоди, засранец, я тебя отучу гадить на водопое.

Лесник не собирался стрелять в «засранца». Пусть вначале нагуляет жирок на желудях, которые придают пикантный вкус солонине. Достаточно отвадить от озерца нахалюгу. Поэтому зарядил одностволку не турбиной, которая прошивает насквозь даже матерого секача, а холостым патроном.

Однако кабанчик больше не появился. А вот одностволка, которую дед Сашко таскал за собой по сенокосной поляне, все-таки выстрелила.

Только уселся под кустом жимолости перекурить и заодно поправить бруском притупившееся лезвие косы, как по ушам стеганул вопль:

— Ой, папочка!!!

Следуя наказам старшего Оберемка, лесник прежде, чем сделать первый шаг, в уме прикидывал его последствия и только потом начинал движение. Но это был как раз тот случай, когда вначале действуют, а рассуждают после. Тем более что в продолжавшем хлестать по барабанным перепонкам крике почудился голос дочери Тамарки, которая затерялась вместе с цыганским табором.

Выметнувшись из-под куста жимолости и держа наперевес одностволку, что делало его похожим на идущего в атаку пехотинца, ломанулся через выдуревшие до высоты человеческого роста заросли конского щавля.

И так разогнался, что едва не сшиб возле дуба совершенно голую женщину. Судя по возрасту, дамочка едва ли могла быть дочерью мужика, который дождевым червем уползал под разостланное на траве одеяло. Отпрянув назад, она одной рукой пыталась нащупать дверцу серебристого внедорожника, а другой — прикрыть наготу.

Вернувшись с сенокоса, дед Сашко, посмеиваясь, рассказал жене о приключении, однако в ответ схлопотал выговор:

— Ты людей до полусмерти напугал, — молвила Катерина. — И что, скажи, пожалуйста, могла подумать бедная женщина, когда из кустов на нее набросился старый дурак с ружьем?

— Женщины у себя дома грешат, а которые под кустиками — кикиморы, — возразил в оправдание лесник. — Тем более, голос мне Тамаркин почудился.

Но лучше бы промолчал. При упоминании имени дочери Катерина поникла, словно сжигаемый суховеем лист подорожника.

…Дед Сашко настолько погрузился в воспоминания, что прапорщику пришлось повторить вопрос относительно техники, которая оставила след на опушке сорок девятого квартала.

— Да там она, — ответил лесник. — Если бы завели мотор, то я бы услыхал… Впрочем, можете убедиться сами. Здесь недалеко. Мерным шагом от силы полчаса. Вот сейчас примем еще по единой и — с Богом.

— По «единой» отставить, — приказал прапорщик, выпутывая из бороды заблудившиеся крошки. — Примем после всего.

— Командир, — посоветовал перебравшийся к печке с сигаретой боец Бобрик, — сбрей ты бороду. Она же у тебя по дороге еду ворует. Умрешь от истощения, нас осиротишь.

— Сиди уж, сиротка, — буркнул прапорщик и, оборотясь и леснику, продолжил: — Сулею, Александр Иванович, верните под стол до вечера.

— Можно и с собой захватить, — оживился дед Сашко. — В сорок девятом квартале местечек для пира-беседы навалом. Горькая поляна с озером, старый омшаник, в котором прежде лесхозовскую пасеку держали, дуб на взгорке. По преданиям, под ним Нестор Иванович Махно за победу мировой революции чарку поднимал.

— Не на прогулку идем, — осерчал прапорщик. — Вдруг сшибка произойдет, а четверть — вещь хрупкая, еще шальной пулей заденет.

— Ну, как скажете, — согласился лесник, задвигая ногой сулею под стол. — Можно и отложить… А пока ответьте мне, старому дурню, на вопрос: кому-нибудь из вас с Кадыровым приходилось встречаться?

— Ну ты, отец, даешь! — расхохотался Бoбpик. — Где Кадыров, а где мы. Да и зачем он тебе?

— По телевизору, он у меня на спутниковой антенне, сказали, что Кадыров своим бойцам, которые подобьют укроповскую технику или пленных возьмут, вознаграждение в долларах назначил.

— Решили малость подзаработать? — понимающе усмехнулся пpaпорщик. — Все верно, труд должен оплачиваться. Правда, я — не Рамзан Ахматович, долларов у меня кот наплакал. Зато в качестве вознаграждения могу выдать премию тушенкой. Два ящика за технику и по десять банок за каждого пленного. Но это при благополучном для нас раскладе. А если, Александр Иванович, что наперекос пойдет, то тогда уж не обессудьте. Вдруг те, которые в лесу затаились, откажутся без боя сдаться.

— Кто не рискует, тот не пьет шaмпанское, — возразил дед Сашко. — Я ведь дорогу пойду показывать не с пустыми руками. Казенная одностволка бьет без промаху, пуль-турбин половина патронташа.

— А вот это лишнее, — нахмурился прапорщик. — Ваше дело — только дорогу показать. А заодно не мешало бы план этого сорок девятого квартала набросать.

— Сейчас сделаю. Катерина, на сейфе бланки учета лесопродукции, принеси один. И карандаш захвати.

Отодвинув тарелку, лесник на обратной стороне бланка изобразил квадрат:

— Вот в этом месте техника пересекла опушку. Через сотню метров, примерно здесь, под углом сходятся два глубоких оврага. Чуть левее — старый омшаник. Думаю, там они и затаились.

— А вдруг укропы, кроме них некому хорониться от честного народа, рискнут пробиваться на запад пешим ходом? — спросил прапорщик.

— Проведем эту самую… как ее?

— Рекогносцировку, — подсказал от печки Бобрик.

— Вот именно. Вы, товарищ прапорщик, со своими людьми пойдете по визирке, я ее пунктиром обозначиваю. На мои следы, их маленько снегом припорошило, внимание не обращайте. А я зайду с другой стороны квартала. Только я бы посоветовал здесь и здесь, где овраги выходят из сорок девятого квартала, по человечку в засаде оставить.

— Силенок у нас маловато, — засомневался прапорщик. — А что это у вас обозначено кружком?

— Горькая поляна, — объяснил лесник. — Мой сенокос с озерцом посредине. В тех местах каждый кустик знаком на ощупь… Да и памятны они мне. Однажды летом совершенно голую кикимору до полусмерти напугал. Ладно, за ужином расскажу. А покуда могу заслоном на той поляне стать.

— Быть по-вашему. — согласился после секундного колебания прапорщик. — Только запасную рацию придется с собой взять. Нажмете вот такую кнопку, дождетесь ответа и, если все тихо, скажите что-нибудь. Что именно? Это уж на ваше усмотрение. Можете одной фразой обойтись, вроде: «Kикимоpы там больше не живyт».

— Я уж лучше по старинке, как Соловей-разбойник, два пальца в рот… Или из ружья шугану, если сунутся… Ну что, по коням?

— Тихой сапой, Александр Иванович, тихой сапой. Как волки ходят. Чтобы нигде ветка не хрустнула… А вы, парни, в темпе дожевывайте. На хозяйстве Бобрик останется. Прогреет мотор и пусть связь с остальными держит. Как только сигнал подам, лети на пoмoщь… Ты понял, Бобрик, куда рулить?

— Понял я, командир, — недовольным голосом откликнулся служивый с родимым пятном на всю левую щеку, запихивая в печку окурок с таким видом, будто то было ясеневое полено. — Опять в обоз на заднюю бричку?

— Если тебя ранят или убьют, кто за рычаги этой самой брички сядет? Кто нас, грешных, на врага повезет? Молчишь? И правильно делаешь. Война, брат, такое варево, что только первая ложка терпима, а после десятой тошнотики в брюхе поселяются. Поэтому не спеши хлебать…

Шли гуськом. Вначале центральной просекой, затем вдоль опушки. Впереди дед Сашко, шапчонка набекрень, ватник в поясе перехвачен патронташем, на плече прикладом вверх одностволка. За ним — служивые в белых с черными мазками балахонах. Издалека поглядеть — топает одинокий путник в сопровождении заснеженных кустов боярышника. Точно таких, которые во множестве расселись на опушке, чтобы за компанию погрустить с брошенным человеком кукурузным полем.

— Сусанин, — послышался за спиной голос одного из служивых, — далеко еще?

— Почти на месте, — вполголоса сообщил лесник прапорщику. — Поэтому прикажите — пусть держат рты на замке.

— План действий помните? — шепотом спросил прапорщик. — Повторяю для закрепления — двое моих парней перекрывают выходы из оврагов, вы берете под контроль Горькую поляну, а я с остальными через четверть часа выдвигаюсь по следу техники. Если она, конечно, не слиняла задним ходом. Ну а дальше будем действовать по обстановке.

— Накиньте еще двадцать минут, — попросил дед Сашко. — Иначе придется спешить. А это лишний шум…

Добавку вытребовал неспроста. Хотел убедиться, что штатный постоялец сорок девятого квартала — кабанчик — продолжает дрыхнуть в буреломе чуть повыше Горькой поляны.

Впрочем, с какой стати ему покидать хлебное местечко? Ночью натрамбовал брюхо кукурузными початками, закусил снежком и на боковую.

Бурелом же выше Горькой поляны надежнее иных крепостей будет. Однажды дед Сашко сунулся туда за подстреленным зайцем, так пока его выцарапал, изорвал ватник и собственную шкуру.

Разумеется, появление чужаков в сорок девятом квартале заставит кабанчика насторожиться. Однако не до такой степени, чтобы дать деру. Шахтерский край уж никак не похож на таежную глухомань. Здесь моторы обложили со всех сторон. Даже под ногами шумят. Стоит припасть ухом к ковыльной подушке, и услышишь, как железные кроты закусывают жирным угольком.

Куда страшнее человек, который умеет причинять боль вблизи и на расстоянии. Особенно остро это чувствуют фазаны. Порой даже прикосновения человеческой руки достаточно, чтобы разорвалось сердце.

Однако дед Сашко сохраняет спокойствие. Уверен — чужаки будут вести себя тише отдающей полынной горечью воды озерца и ниже чабреца, который так плотно льнет к почве, что ему не страшны ни острая коса, ни зубки вальяжной косули.

Впрочем, в планах деда Сашко чужакам отводилась второстепенная роль. И не ради обещанной прапорщиком тушенки он вызвался стать поводырем. Пара ящиков консервов в хозяйстве, конечно, всегда пригодится. Особенно в том случае, если посреди ночи с компанией заявится председатель райисполкома или директор лесхоза, тоже великий поклонник старинной четверти. Но разве можно сравнить сей продукт с жарким из дичи, которое под бдительным оком Катерины дозревает на паровозно вздыхающей печке и которое привело в восторг знаменитую артистку кино? Расцеловала в порыве благодарных чувств хозяйку, а потом своими нежными ручками приколола к ее кофтейке серебряную бабочку.

Хороша и солонина. Только надо подавать горячей прямо на разделочной доске, а перед этим взбодрить организм стаканчиком настоянной на сорока травах огненной воды.

Вообще-то, дед Сашко мог добыть кабанчика и раньше. Определил бы в загонку пару-тройку браконьеров из того самого села, куда Тамарка в школу бегала, а сам занял место знаменитого футболиста. Знал, поднятый с лежки зверь пойдет по заросшему жимолостью перешейку. Футболисту оставалось только одно — дождаться зверя и хорошенько прицелиться. Однако вместо того, чтобы спустить курок, он пихнул удлиненными стволами рысившего мимо секача в бок и заорал:

— Брысь, скотинка!!!

Председатель райисполкома и друзья-товарищи футболиста хохотали так, что с похожих на снеговиков кустов боярышника осыпался весь снег.

— Никак дикого кабана за котенка принял? — изгалялись они.

Дед Сашко поостерегся присоединиться к хору насмешников. Кто он такой, чтобы подковыривать знаменитого человека? И правильно сделал. Почувствовав сострадательную душу, футболист оставил на хранение длинноствольное ружье. То самое, которое сейчас укрыто от чужих глаз слоем перепревшего дерьмеца, и которым пользовался так же безраздельно, как и доставшейся в наследство трофейной бритвой.

А от местных браконьеров какая прибыль? Так, одна проруха. Обязательно потребуют за труды половину добытого зверя, полную четверть огненной воды и право охотиться там, куда прежде допускались лишь избранные.

Да после такого директор лесхоза ножом соскоблит с ясеневой стены дарственную. И таким образом разжалует приближенного к знаменитостям деда Сашко в рядовые пенсионеры.

Однако всего этого удастся избежать, благодаря прапорщику и его солдатикам. Сегодня они здесь, а завтра, приняв на посошок огненной воды, отправятся туда, где война стирает не только воспоминания о жарком из дичи, но и человеческие жизни. Поэтому только он, лесник, будет знать, что щедрое угощение и последовавшая за ним облава на чужаков затеяны исключительно для того, чтобы провернуть одно деликатное дельце.

Если сегодня получится завалить дичь, то дед Сашко без ущерба для собственного желудка сможет продать пару разжиревших на кукурузных початках домашних кабанов. Заодно будет пополнен запас солонины, которую многие из именитых гостей предпочитают прочим закускам.

Особенно охоч до нее директор лесхоза. Он не просто вкушает, а священнодействует над разделочной доской.

Только деду Саше не жаль ни солонины, ни содержимого старинной четверти. Знает, в обмен на хлеб-соль директор и дальше будет снисходительно взирать на допускаемые подчиненным вольности при распределении сенокосных полян и древесины. А ради благосклонного отношения со стороны начальства стоит малость покривить душой. Только обставлять все это надо таким образом, чтобы главная деталь плана выглядела второстепенной. Мол, вызвался помочь служивым, а вместо чужаков из бурелома выскочил кабанчик. Ну и пальнул по нему в автоматическом режиме. Да так удачно, что пуля-турбина вошла под правую лопатку.

Но можно обойтись и без оправданий. Служивые только обрадуются обещанию организовать царский ужин с жарким из дичи. И ради этого помогут доставить тушу на лесной кордон.

Словом, все предусмотрел дед Сашко. Осталось лишь завалить кабанчика. А то, что он ломанется через заросший перешеек, сомнений не возникало. Хоть животина и не обучалась в лесном техникуме, но во время охотничьего сезона открытых мест избегает.

Конечно, для пущей уверенности следовало откопать двустволку. Рядом ни одного приличного деревца, а кустики едва ли защитят от атакующего подранка. Только деду Сашко всегда хватало одного патрона, чтобы свалить верткого вальдшнепа или пятнадцатипудового секача.

Судя по времени, служивые должны выдвинуться на исходные позиции. И хотя от оврага их сейчас отделяет каких-нибудь полторы сотни шагов, лесник держится расслабленно. У него в запасе есть время, чтобы сдернуть с плеча казенную одностволку и взвести курок. А если чужаки сдадутся без боя, оно, может, и к лучшему. Отпадет нужда корить себя в чьей-то смерти. Да и кабанчик никуда не денется. Надо лишь попросить служивых, чтобы шумнули из автоматов в буреломной крепости. Хоть и привыкло местное зверье к присутствию человека, однако щелчки взводимых курков и выстрелы продолжают вселять в сердца глубинный ужас.

Впрочем, действовать по запасному варианту не пришлось. Вьюга белой кобылицей вновь вздыбилась над лесным кордоном, загремела подковами о тропу войны с такой яростью, что небо уронило на холки кустов жимолости сгустки белого крошева,

И сразу же границы сенокосной поляны сдвинулись к озерцу, а само оно утратило былую четкость.

— Для полного счастья только этого недоставало, — проворчал дед Сашко. Полагаясь больше на слух, чем на зрение, пытался уловить треск валежин под копытами зверя, однако все звуки подмяла автоматная трескотня. И так увлекся, что заметил пересекавшего сенокосную поляну человека, лишь когда тот поравнялся с озерцом.

Вначале принял бегущего за одного из бойцов прапорщика, но у ребят поверх курток были наброшены белые балахоны, а этот в рябой разлетайке с оторванным до половины капюшоном.

— Стой! — крикнул дед Сашко. — Стой, дурья твоя башка!

Стрелять лесник не собирался. Однако, когда чужак на бегу выпустил из автомата в его сторону короткую очередь, самопроизвольно сработал лежащий на спусковой скобе указательный палец правой руки. А так как дед Сашко не тратил больше одного патрона даже на верткого вальдшнепа, свинцовая турбина швырнула чужака на прикрытое свежей порошей озерцо.

Спустя полчаса на сенокосной поляне собрались служивые. Двое из них прихрамывали, а у прапорщика был вырван клок бороды-расторопши.

— Потерпите, — приказал он хромоногим. — Бобрик сейчас подгонит железную бричку, поедете на кордон с комфортом. — А вы, Александр Иванович, чего так убиваетесь? Вроде ни разу не ранены… Это у меня пуля по подбородку проехалась, прореху в растительности сотворила. Теперь знакомая дама в претензии будет… Да придите вы в себя наконец! Что, никогда не приходилось убивать человека? Так это не человек. Он, стервец, двоих ребят покалечил, меня чуть жизни не лишил… Да и кто он вам, этот укроп цыганского обличья?

— Внук он мне, — ответил, словно горсть сырой глины на гроб уронил.

— Документы смотрели?

— Зачем мне документы? По носу признал. У нас, Оберемков, они приметные, вислой сосулькой… Что я теперь бабке Катерине скажу? Что продал родимого внука за тушенку? Как жить теперь? Кто унаследует трофейную бритву и булаву, из самого стойкого дерева вырезанную? — сдернув с головы шапочку, утопил в ней лицо.

А над сенокосной поляной белой кобылицей продолжала метаться вьюга. Она укрывала саваном лежащее на льду озерца тело и вплетала в остатки бороды-расторопши прапорщика седые пряди.