Мокрогубый зюйд-вест развел такую волну в луже подле крыльца хирургического отделения, что человека с ослабленным вестибулярным аппаратом запросто могло стошнить. К счастью, Гетка не видит творимого на месте больничной клумбы безобразия. Младшая медицинская сестра сидит спиной к окну, стекла которого крест-накрест перехвачены клейкой лентой.

— Прогресс, — ворчит отставной ветфельдшер и штатный постоялец хирургического отделения Лазаревич, выцарапывая из спичечного коробка подходящее бревнышко для игрушечной часовенки. — Моя матушка, царствие ей небесное, осенью сорок первого обклеивала окна нарезанными из газет полосами, а сейчас как в той рекламе: «Прилепила и забыла».

— Забудешь тут, — возразила Гетка, затылком улавливая прикосновение зюйд-веста, который пытался просунусь змеиный язычок в оставленную пулей пробоину. — Сколько раз уже окна после обстрелов стеклили, так и не сосчитать, пожалуй…

— Ты еще над убитой снарядом клумбой поплачь, — посоветовал Лазаревич, соскабливая бритовкой серу с приглянувшегося бревнышка. — Давно бы воронку засыпали да новых лютиков насадили.

— Как дожди прекратятся, так и засыплем, — пообещала Гетка. — Только, пишут, почва на месте приземления фугаса еще много лет остается ядовитой. Не знаю, как вы, а у меня нет желания нюхать отравленные цветочки.

— Дождики действительно достали, — согласился отставной ветфельдшер. — Вторую неделю без передыху молотят. Из-за непогоды и моя жена-клуша запаздывает…

Гетка промолчала. Лишь вздрогнули похожие на крылья речной чайки светлые брови, да в синих глазах плеснулась ирония.

— Смеешься, да? — спросил Лазаревич, смазывая столярным клеем торцы бревнышка-спички.

Впрочем, обиды в голосе отставного ветфельдшера не чувствуется. Старик, как кажется Гетке, продолжает гордиться тем, что обвел вокруг вечно испачканного столярным клеем пальца жену-клушу.

Когда супруженция однажды объявила, что заведующая хирургическим отделением Инга Юрьевна запретила приносить вино и сигареты, Лазаревич выслушал приговор со смиренным видом:

— Инга Юрьевна всегда права. Она и мне это сказала: «Нельзя, говорит, язвеннику употреблять домашнее вино. И сигареты тоже вредны. А вот шкалик беленькой и папиросы — в самый раз».

Уложив бревнышко в сруб часовенки, Лазаревич довольно улыбнулся. Худенький, вроде подростка, щетина на подбородке сродни жнивью, над которым основательно потрудились дожди и ветер. Наверное, обрадовался тому, как точно легла спичка в основание башенки, а может, просто предвкушал скорый приход поставщика беленькой и «Беломора».

— Послушай, — поинтересовался старик, вытирая пальцы мокрой тряпицей, — в каких таких святцах крестивший тебя поп выкопал столь необычное имя?

— То не имя. Как сказал бы мой племяш, погремуха. Я ведь когда приехала в ваши края, то вместо «это» продолжала произносить «гета». Так у нас, в Полесье, выражаются. Оттуда и Гетка. Только Инга Юрьевна называет как в паспорте. Серафима. Или — добрая душа.

Гетка еще хотела рассказать о своей затерявшейся в лесной чащобе малой родине, которую стороной обтекали татаро-монгольские орды, но в это время возле сестринского поста послышался шорох снимаемого дождевика.

— Моего деда не видали? — спросил отсыревший женский голос.

— Как не видали, — ответила сестричка. — В комнате приема пищи. Ваяет очередной строительный объект. А заодно Гетку развлекает.

Лазаревич встрепенулся. Точь-в-точь худосочный воробушек, который заприметил бесхозную хлебную корку. Выкатился в коридор, бросив нараспашку дверь, за которой оказалась другая, ведущая в ординаторскую. И тоже открытая.

Горевшая в ординаторской настольная лампа безуспешно пыталась вытеснить за порог дневные сумерки. Ее жидкого, словно спитой чай, света хватало лишь для того, чтобы явить миру разложенные на столе бумаги и сделанную по лучшим лекалам шею заведующей.

Юнга Юрьевна заполняла подорожную на ранбольного в камуфляжной куртке, имя которого почти не отличалось от фамилии — Василь Васько. При этом очки в тонкой оправе излучали такой холод, будто линзы были сделаны из пары тщательно отшлифованных ледышек.

Этот арктический холод неизменно появлялся после сложной операции или при общении с неприятным собеседником. Скажем, с главным врачом больницы, любителем пошарить за пазухой зазевавшейся сестрички.

Получив тихую радость от созерцания ладной фигурки Инги Юрьевны, Гетка перевела осуждающий взгляд на Васько. Ни один мужик, даже распоследний инвалид, по мнению младшей медицинской сестры, не имел права оставаться равнодушным к объекту Геткиного обожания. Однако Васько продолжал рассматривать линолеум у себя под берцами. Будто старался определить его изначальную расцветку. Сидел так, как обычно сидят глубоко удрученные люди, опустив подбородок на кулаки.

Но таковая опора напрочь отсутствовала. У Васько руки были отняты по самые плечи. И это красноречиво подтверждали безвольно возлежащие на застеленном клеенкой топчане обшлага камуфляжной куртки.

Пахнущие до одурения солдатской каптеркой куртку, брюки такого же цвета и берцы привез военный комендант, башка которого была заставлена такими чудовищными шрамами, что для волос почти не осталось свободного пространства.

— Держи, — сказал комендант, подавая Гетке сверток с амуницией. — Пусть кто-нибудь из мужиков переоденет этого… Мать за ним приехала. Уговорила нашего генерала отдать заслуживающее высшей меры чадо… Впрочем, на кой нам ляд калека…

Впервые Гетка увидела коменданта месяц назад, в тот вечер, когда принесли ранбольного, на которого Инга Юрьевна сейчас заполняла подорожную. Правда, тогда покарябанную осколками маковку венчала многоярусная чалма из бинтов. Таких захватанных, что, казалось, о них вытерла ладони бригада горнопроходчиков.

Смена накануне выдалась ералашной. Целый день только и звучало:

— Гетка, подотри в коридоре… Гетка, какая-то зараза опять мимо унитаза сходила… Гетка, звонили из пищеблока, дуй за обедом…

А вечером принесли новенького. Двое мрачноглазых бойцов, топая берцами, втащили в коридор носилки.

— Извините за беспокойство, доктор, — сказал один из них Инге Юрьевне. Подобрали возле лесополосы. Думали — дохлый, а начали грузить в кузов, застонал… Только руки у него всмятку. Вроде под танком побывал.

Распаковывали новенького прямо в операционной. Теплый бушлат, куртку, брюки, а заодно нижнее белье вспороли специально заточенным скальпелем. Им же Гетка обрезала шнурок висевшего на шее замшевого кисета.

— Гангрена, — определила Гетка, глядя на чудовищно распухшие, с подбирающейся к плечам синюшностью, руки содата.

— Благодарю за подсказку, — сухо отозвалась Инга Юрьевна, не назвав в этот раз младшую медицинскую сестру ни Серафимой, ни доброй душой. — Пациента — на стол, барахло — в мусорный бак.

В карманах пропитавшейся сложной смесью застарелого пота, мочи и солярки одежды обнаружилась горсть мелочи, слипшиеся комом сигареты без фильтра, а также военный билет, свидетельствующий о том, что владелец его Василь Васько имеет вторую резус положительную группу крови.

Об этом Гетка сообщила заведующей, потом сходила в свою каморку за пластиковым, предназначенным для мусора и захоронения хирургических отходов, мешком. Запихнула туда куртку, брюки, хотела таким же образом поступить и с кисетом, но передумала. Уж больно тяжелым тот показался младшей медицинской сестре.

— Лазаревич, — окликнула выглядывавшего из своей палаты старика. — Подойдите сюда…

— Ну, ни хрена себе? — изумился отставной ветфельдшер, присаживаясь рядом на корточки. — Это откуда такие сокровища?

— Потом, — отмахнулась Гетка. — Пойду, позвоню со стационарного телефона в комендатуру. Военные ведь по их части… А вы пока покараульте имущество.

Однако комендант интереса к содержимому кисета не проявил:

— Пусть побрякушками занимаются те, кому положено, — сказал он. Забрал военный билет солдата Васько и, прикоснувшись кончиками пальцев к многоярусной чалме, отбыл по своим комендантским делам.

Полицейские приехали позже. После того, как новенького перевезли в реанимацию, а Гетка начала прибираться в операционной. Один постарше, кудрявый, второй помоложе, но уже безнадежно лысый.

— Назначаю тебя старшей понятой, — велел кудрявый Гетке и покосился на полиэтиленовый мешок, в котором угадывались отнятые человеческие конечности.

Вторым понятым пригласили отставного ветфельдшера. Лазаревич согласился, но при условии, что ему позволят отлучиться за успокоительным. Вернулся заметно повеселевшим, после чего вся компания перебралась в комнату приема пищи.

— Граждане хорошие, — запротестовал старик, глядя, как старший вытряхивает содержимое кисета. — За этим столом люди принимают пищу и проводят досуг… Хотя бы газетку подстелили…

— Ничего, сестрица хлоркой продезинфицирует, — утешил кудрявый. — А можно и водочкой, чей свежий аромат улавливают мои ноздри, обработать. Как насчет водочки, отец?

Запустив камешек в огород отставного ветфельдшера, старший объяснил, что он сейчас станет диктовать помощнику наименование изделий, а задача понятых — внимательно следить за соблюдением законности.

— Итак, приступим благословясь… Перстень из металла желтого цвета с камнем ромбической формы. Сережки из металла желтого цвета в форме розочек. Часы мужские наручные с браслетом из металла желтого цвета. Зубные коронки из такого же металла… восемь штук. Нет, девять… Цепочка из металла белого цвета… Похоже, серебро… с янтарной капелькой. Внутри капельки паучок с зелеными глазами. Он что, искусственный?

— Ну да, — подтвердила Гетка. — У настоящих паучков глаза совсем другие.

— Откуда сие известно? — подал голос лысый.

— Оттуда, что цепочка и паучок — собственность нашей заведующей Инги Юрьевны. Ее и других, ехавших в маршрутке, военный ограбил. Тормознул перед блокпостом и ограбил. «Скидывайте, дамочки, злато-серебро, — приказал, — а не то — кирдык».

— Ты, отец, что имеешь по этому поводу сказать? — спросил кудрявый.

— Аналогичное. Сам многократно наблюдал того паучка. Он так выглядывал из выреза блузки, что у мужиков слюнки текли.

— Да ты, отец, прямо поэт, — расхохотался старший, отделяя шариковым карандашом цепочку от общей кучи. — Выходит, седина в бороду, а глаза у докторши за пазухой?

— Я еще ничего, — смутился отставной ветфельдшер. — Одного паучок вообще беспамятным сделал. Привезли на «скорой», а он глянул, куда не следует, и без наркоза отключился. У него, оказывается, помимо прободной язвы, еще и арахнофобия была.

— Боязнь чего? — блеснул незнанием латыни лысый.

— Арахн, то есть пауков, — объяснил Лазаревич. — А однажды к нам в колхоз экономисточку прислали. Так у нее всякий раз истерика случалась при виде…

Что именно выводило экономисточку из душевного равновесия, народ так и не узнал. Помешал кудрявый:

— Будем предаваться воспоминания, больные придут на завтрак и нас отсюда попросят… Возьми, — повернулся к лысому, — новый лист и пиши. Паучка пропускаем.

Управились раньше, за пять минут до полуночи. Правда, после того, как старший ссыпал вещдоки в подставленный помощником пакет с рекламой мороженого «Чебурашка», возникла заминка.

— В описи, — запротестовал Лазаревич, — сто сорок три единицы. По факту на одну больше. Цепочку с паучком забыли включить.

— Где ты, отец, эту презренную арахну заприметил? — возмутился кудрявый.

— Вон она, на краешке стола, куда карандашом отодвинули… Сами же говорили, что все по закону должно быть, — разволновался старик.

— Странно… Мы с коллегой ничего подобного не наблюдаем. Да и остальные тоже ничего не видят… на радость докторше. Правда, сестрица?

— Экий я бестолковый… Под старость хуже жирафа стал, которому только на третьи сутки доходит… Граждане хорошие, коль сделали доброе дело, то его и отметить надо. Я только в палату за успокоительным слетаю…

— Другим разом и в другом месте, — остановил разогнавшегося старика кудрявый. — Ну, счастливо оставаться.

— И вам не хворать, — молвил отставной ветфельдшер. — А ты, Гетка, беги, обрадуй Ингу Юрьевну. Ну, и что с того, что отдыхает после операции? Не каждую ночь украденное к человеку возвращается.

Черная тишина ординаторской была слегка разбавлена блуждающими зарницами. Поэтому Гетка не сразу разглядела силует у окна, разглядев, еще раз восхитилась сработанной по лучшим лекалам шее заведующей.

— Инга Юревна…

— Что, Серафима?

— Цепочка ваша с паучком нашлась. В кисете. Мы ее с Лазаревичем опознали. А полицейские, такие молодцы…

— Я все слышала, — сказала заведующая. — Оставь, пожалуйста, вот здесь, на подоконнике.

— И вы ни капельки не рады? Я, правда, цепочку и паучка мыть побоялась. А вдруг повреждение какое сделаю… Завернула в пакетик и все.

— Чему, добрая душа, радоваться? Мужики, вон, опять пострелушками забавляются… Горит что-то, отсюда плохо видать. А нам с тобой прибираться за ними. Этот новенький, как его?..

— Васько фамилия, по имени — Василь.

— Таскай из-под него «утки», корми с ложечки. А сколько таких еще будет, одному Господу известно.

— Лазаревич грозился шефство над новеньким взять. Говорит: «Тебе, конечно, надо учиться мужские штаны расстегивать. Но это не тот случай. Когда очухается, сам буду на горшок водить». А очухается ли, Инга Юрьевна?

— Сироты живучие. Давно замечено.

— Какие такие сироты?

— Круглые. У которых ни стыда, ни совести.

— Вы как думаете, Васько будут судить? Он ведь, похоже, не только вас обидел. Может быть, и убил кого. С живого-то коронки снимать несподручно.

— Время военное. Но какой нормальный человек согласится застрелить безрукого?.. Короче, ничегошеньки я не знаю. Наше дело, добрая душа, лечить. Неважно кого, мародера или случайно попавшую под раздачу старуху… Но хватит об этом. Иди, отдыхай. Вот ключ от ветеранской палаты. Она до завтра пустовать будет.

— Спасибо. А вы все-таки с утра цепочку наденьте. Благодаря Лазаревичу, думаю, половина отделения уже в курсе.

— Мечтаешь увидеть, как очередной, страдающий арахнофобией пациент в обморок хлопнется? — насмешливо спросила заведующая, и всполохи блуждающих зарниц коснулись взятых в тонкую оправу ледышек. — Так это в мои ближайшие планы не входит.

— Сами знаете, что все не так, — возразила Гетка. — Мужиков наповал разит не паучок, а место его обитания.

— Да пойми ты, добрая душа, не могу твое желание исполнить. Физически не могу! Хоть иной раз руки в крови и дерьмеце… На паучке теперь такая грязища, что в сорока щелоках не отмыть… Будь подарок от близкого человека, еще бы подумала. А то ведь купленное с первой получки.

— Жаль, — сонным голосом отозвалась Гетка. — Очень даже жаль.

Зацепив плечом дверной косяк ординаторской, поплелась в конец коридора, где находилась ветеранская палата, на ощупь впихнула ключ в замок. Так же, на ощупь, добралась до кровати, и та бережно приняла младшую медицинскую сестру в омут беспамятства, где нет ни войны, ни изделий из желтого металла, ни такого же цвета лужиц возле унитаза.

Месяц в прифронтовой зоне, по определению отставного ветфельдшера, равен году мирной жизни. Он настолько оказался заполнен нахлестывающими друг на дружку событиями, что Васько теперь воспринимали как обычного сопалатника. А благодаря хлопотам штатного постояльца хирургического отделения, безрукий не стал обузой для остальных.

Точно так же ровно относилась к Васько и заведующая. Разве что стекла очков в тонкой оправе продолжали казаться идеально отполированными ледышками.

Но это можно списать на обычную усталость. Зарницы продолжали ломиться в окно ординаторской, и, как следствие того, каждую декаду приходилось пополнять запас полиэтиленовых мешков, в которых Гетка выносила мусор и хирургические отходы.

Словом, подсвеченная изделиями из желтого металла ночь осталась в далеком прошлом. И только паучок на подоконнике продолжал скучать за утраченным местом в уютной ложбинке.

Гетка сейчас даже почувствовала что-то вреде жалости. Будто паучок был не искусной поделкой, а живым существом: «Надо его хорошенько отмыть, а после попробовать еще раз убедить Ингу Юрьевну», — решила про себя Гетка, смахивая с затылка змеиный язычок зюйд-веста, однако ее окликнула заведующая:

— Серафима, поставь, пожалуйста, на выписке печать в приемной главврача… Только не попадись на глаза… сама знаешь кому. Потом проводишь Васько до ворот, там его комендант в машине дожидается… И вот еще что, сообрази какую-нибудь накидку от дождя. Надо чтобы предстал перед матерью в неподмоченном виде… А вы, Васько, можете быть свободны. Желаю больше не попадать в подобные заведения.

Васько поднялся с топчана так, словно под ногами был не линолеум, а шаткий челн. От напряжения даже испарина выступила на щеках, с которых накануне выписки Лазаревич смахнул безопасной бритвой серую поросль. Глядел все туда же, на носки одуряюще пахнущих солдатской каптеркой берцев.

— Доктор, — сказал через силу, будто гортань была перехвачена удавкой. — В сотый раз пытаюсь вымолить у вас прощенье.

— А я в сотый раз повторяю: просите прощения у Бога. Сходите на исповедь, к психиатру… А я — обычный хирург. Врачевать души не мой профиль. Да идите вы наконец! Работать мешаете!.. А ты, Серафима, задержись на секунду.

Инга Юрьевна подошла и стала, как в ту ночь, у окна. Только теперь в линзах-ледышках отражались не зарницы, а гонимые ветром ошметки дождевых облаков.

— Просьба к тебе крайне деликатная. Возьми мое купленное на первую получку украшение и вместе с выпиской как-нибудь всучи Васько. Я бы сама это сделала, но…

— Вы серьезно?

— Более чем. Чтобы с глаз долой, уж коль полицейские не приобщили паучка к прочим вещдокам… Имелась у меня мысль — подарить кому-нибудь. Но преступно дарить то, что испачкалось в грязи… Извини, выражаюсь, наверное, сумбурно… Как эти бегущие враздрай по стеклу дождевые капли…

— Так я пошла, Инга Юрьевна? Ждут ведь.

— Иди, а когда вернешься, загляни в ординаторскую. Откроем коньячок — дар избавленного от банальной грыжи пациента. Последуем, так сказать, дурному примеру Лазаревича. А то душа мечется потерявшейся псиной.

Отставной ветфельдшер провожать подопечного не стал. Наверное, счел свою миссию выполненной. Пристроил тому за спину тощий рюкзачишко с пожитками и, пожелав счастливого пути, удалился в комнату приема пищи, где его дожидалась недостроенная часовенка.

А Гетка, выполняя приказ заведующей, сбегала в приемную главврача, потом соорудила из пластикового мешка что-то вроде накидки.

— Не шик, конечно, но, как говорит Лазаревич, с вином пойдет, — подытожила младшая медицинская сестра. — Осталось только бинтом под мышками прихватить, иначе ветром сорвет.

У больничных ворот их уже ждали. Испятнанный плевками зеленой краски вездеход, за отпотевшими стеклами которого угадывалась перепаханная осколками маковка коменданта.

— Повернись спиной к дождю, — велела Гетка. — Выписка намокнуть может.

— На кой ляд она мне? — запротестовал Васько, однако Гетка уже затолкала в нагрудный карман камуфляжной куртки подорожную и пакетик с паучком.

— Вы что, — взвыл безрукий, — с заведующей решили меня окончательно опустить? Хотите, чтобы совесть денно и нощно грызла?.. Ну ладно, перед Ингой Юрьевной я и по гроб виноватым останусь. Но что плохого тебе сделал?.. А еще доброй душой называют…

— Я и есть добрая, — ответила Гетка. — Другая бы «утку» опоражнивала не в унитаз, а тебе на башку… И вообще, чего ты другого ждал от нас? Чтобы мы всем отделением возрыдали: «Ах, бедненький! Ах, несчастненький!» Так не заслужил ты нашего сочувствия.

— Не сочувствия ищу, прощения! Думаешь, легко мне? Даже ночью покоя нет. Закрою глаза, а по мне пауки ползут. Хочу позвать на помощь, голоса нет. Пытаюсь согнать с одеяла, а нечем… Будь хоть одна рука, в петлю бы полез.

— Не способен удавку завязать, пойди, утопись в луже возле крыльца. Ты даже не представляешь, какого человека обидел… — говорила так, словно оплеухи отвешивала.

Васько даже отступил на шаг. И будь сейчас на его месте полноценный человек, он бы обязательно прикрылся локтем. Однако еще ни одному безрукому не удалось защитить лицо от пощечин.

Да и от дождя тоже. А тот, пользуясь моментом, продолжал хлестать о черный полиэтилен, в котором выносят мусор и хирургические отходы.