Снарядные осколки сродни одряхлевшим хищникам. Растеряв былую прыть, они терпеливо дожидаются, когда можно будет вонзить обломки клыков в автомобильный скат или подошву прохожего.

Местечко, которое выбрал для засады продолговатый обрывок реактивного снаряда, во всех отношениях беспроигрышное. Хочешь того или нет, а придется объезжать оставленный ливнем на склоне приречного холма грязевой наплыв, который самым бесцеремонным образом разлегся посреди скатывающейся вниз дороги.

А там уже кто кого. Если повезет — два ската в хлам. И кувыркаться всаднику вместе с железным конем до самой реки, к правому берегу которой канонерской лодкой жмется остров Болтливого ежика.

Правда, в этот раз охота задалась отчасти. Осколок по очереди вынул душу из правых колес, однако водитель в форменной безрукавке с погонами полковника лесного ведомства не дал кургузому внедорожнику лечь на бок. Лишь позволил скатиться до проточки, над которой серебристая ива баюкала колыбельку ремеза. Обойдя захромавшую технику, полковник оторвал вцепившийся в обод заднего колеса причудливый обрывок и едва не произнес вслух все, что думает о зловредном куске металла.

Однако смолчал. Если всадник сумел справиться с взбрыкнувшим конем, то он удержит и готовую вырваться наружу брань. Особенно когда рядом присутствует дама.

— Колесо пробили, да? — спросила спутница. — Я даже не испугалась. Лишь хлебнула самую малость адреналинчику.

— Пробили, — эхом отозвался полковник. — Два сразу. А запаска одна. Так что адреналинчик вроде ложки меда в бочке дегтя… Ладно, схожу на холм… мобильник внизу не берет… скажу главному лесничему — пусть колесо привезут. Правда, до комендантского часа осталось всего ничего. Заодно родниковой воды принесу… Хотя и предвечерье, однако летний зной дает о себе знать.

— Родник под облаками? — удивилась спутница. — Это же так необычно. И против законов природы.

— Законы природы, мадемуазель Рита, зачастую оказываются вне понимания человеческого разума.

— Коль решили перейти на французский, то справедливее — мадам. Я все-таки мать двоих оболтусов.

— Даже так, — усмехнулся Глеб, доставая из багажника термос. — Но если по мне, то мадемуазель подходит больше. Или ваша светлость.

— Шутите?

— Ничуть. В следующий приезд установлю на холме рядом с родником преогромное зеркало, и ваш вопрос отпадет сам собой.

Спутница действительно выглядела обворожительной. Словно сшитое из лепестков версилии платье и струящееся на ветру коралловое парео так нежно обнимали ладную фигурку, что Глеб ощутил легкий укор ревности.

Наверное, главному лесничему Маркелову Рита едва бы приглянулась. Первый помощник Глеба обожал роскошных дамочек вроде бухгалтерши Клары, под попой которой разъезжались ножки кресел кафе «Развеселая полянка».

Но Рите, как кажется сейчас Глебу, полнота только во вред. И без нее все, что должно быть округло, манило плавностью линий. В том числе перехваченные ремешками легкомысленных босоножек бронзовые щиколотки.

— Одежда ваша не для экскурсий по заповеднику, — проворчал Глеб, пряча за нарочитым осуждением грешные мысли.

— Дело поправимое, — отмахнулась Рита. — В походной торбе полная амуниция странствующего фотохудожника. Выделите мне пять минут, и я буду готова к восхождению на холм… Только фотоаппарат захвачу. Мне, Глеб Сергеевич, вон тот валун показался заслуживающим внимания объектом.

— Камень действительно выдающийся, — подтвердил Глеб. — Расколовшийся останец. А в расщелине обрела приют довольно симпатичная бузина.

Рита переоделась быстрее. За три с половиной минуты:

— Теперь я не кажусь вам мадемуазелью? Вот в этом спортивном костюме? — спросила она, украшая белые кроссовки затейливыми бантиками.

— Остаюсь при своем мнении. Вас хоть в балахон обряди, а все такая же…

— Вот уж никогда бы не подумала, что директор лесхоза и суровый внешне мужчина способен на столь изысканные комплименты.

— Это не комплименты. Голимая констатация фактов. Впрочем, как вижу, вас они малость коробят. Обещаю свои мысли впредь оставлять при себе.

Разговор с Маркеловым оказался предельно коротким. Главный лесничий изъявил желание тут же мчаться на выручку шефа. Но Глеб велел дождаться утра:

— Судя по музыке, ты с Кларой уже празднуешь окончание трудового дня в «Развеселой полянке». Значит, за руль садиться рискованно. Да и комендантский час не за лесом. Поэтому сделаем так… С утреца занарядишь кого-нибудь из водителей… объясни на пальцах куда ехать. А сам займись текущими делами.

— Глеб Сергеевич, извините, подслушала… Из вашего разговора следует сделать вывод, что предстоит ночевка под звездами? — спросила Рита, освобождая затейливые бантики от репьев. — До чего же они приставучие…

— Только не посчитайте, что старый дурак все это нарочно подстроил. Хотел по пути организовать небольшую экскурсию, заодно угостить вас настоящей родниковой водой, а получилось хуже некуда.

— Я, Глеб Сергеевич, никакой крамолы пока не замечаю. И не старик вы вовсе. Думаю, хозяйка придорожного магазина такого же мнения. Или не заметили, как она с пачкой сигарет предлагала себя? А мне просроченное мороженое подсунула, из чего я, Глеб Сергеевич, сделала вывод, что находиться рядом с вами опасно для жизни. Вдруг действительно примут за соперницу и, чего доброго, сведут на тот свет при помощи просроченного продукта.

Глеб вознамерился отплатить Рите той же монетой, однако искристые, словно налитое в бокалы шампанское, глаза спутницы выстрелили таким лукавством, что поспешил перевести разговор на другое:

— Прошу знакомиться — родник, который живет, как вы соизволили выразиться, под облаками.

— Боже, какая прелесть, — прошептала Рита, опускаясь на колени перед источником с таким благоговением, будто то была явившаяся из травы икона Богородицы. — Нет, Глеб Сергеевич, крышка от термоса не нужна. Я с ладоней. Так вкуснее. Вообще здесь все очень здорово. И вода, и воздух, и останец, и остров у правого берега. А название у него имеется?

— Разумеется. Остров Болтливого ежика.

— Разве ежики болтливы?

— Еще как. Но об этом чуть позже. А сейчас поспешайте, иначе надвигающиеся сумерки украдут останец, а вместе с ним и бесценные кадры.

Отсюда, с холма, остров Болтливого ежика и вовсе казался канонеркой, которую вместо мачт украсили пирамидальные тополя. А чуть ниже, по корме, гряда подводных камней, в том числе самый голосистый из них — порог Бычья Башка. Эта гряда сулит массу удовольствия. Если хорошенько уцепиться за каменные рога Бычьей Башки, то испытаешь то, что испытывает мчащаяся против течения форель.

«Надо предложить Рите роль рыбки», — подумал Глеб, но тут же одернул себя. Вспомнил заполненный водой отпечаток копыта на берегу и схоронившуюся в нем от жары змейку.

Соседство с гадюкой-подростком Глеба ничуть не смутило. Всю жизнь, считай, бок о бок со зверушками. А вот как поведет себя в такой ситуации Рита, еще поглядеть надобно. Чего доброго, с испугу отпустит каменные рога, запаникует. Течение же здесь норовистое, изомнет о камни как молотилка ржаной сноп.

— Действительно дурак старый, — продолжал ругать себя Глеб. — Мало того, что завез молодайку к черту на кулички, так еще хочешь угостить адреналинчиком сомнительного качества.

О собственной персоне беспокоился во вторую очередь. Директор лесхоза вроде лица без определенного места жительства. Только при погонах. Никогда не знаешь, где ночь настигнет. Дома, или на дальнем кордоне.

Спасибо друзьям-коллегам, подарили на юбилей парочку спальных мешков и автомобильный холодильник. Осталось лишь следить, чтобы тот был заполнен тем, что понадобится путнику в дороге.

— Рита, — окликнул спутницу, которая с тяжеленным фотоаппаратом наизготовку дожидалась, когда солнечные лучи превратят раскинувшийся над останцем зонтик бузины в зеленый нимб. — Вы столько внимания уделили этому объекту, что другие камни могут обидеться.

— Я уже присматриваюсь к ушедшим в почву булыгам. Интересно, кто разложил их ровными рядами в этой безлюдной местности?

— Сам хочу знать. Даже археологов сюда привозил. Они неподалеку очищали своды пещеры поселения эпохи поздней бронзы от копоти, оставленной кострами ныне живущих. Говорят, камни лежат на склоне с Рождества Христова. А вот каково их предназначение…

— Границы владений? — гадательно произнесла Рита. — Но некоторые участки так малы, что даже скромную хижину не построишь…

— Скорее, карта какой-то местности. Обратите внимание, наиболее массивные пунктиры привязаны к сторонам света.

— Вдруг это зашифрованное послание пращуров? — перебила Рита. — Может быть, нам с вами.

— Версия принимается. Наши предки, похоже, действительно сочли нужным напомнить о скором заходе солнца. Впереди ночь — не самое удачное время для обустройства стойбища и сбора сухих веток. Да и мне надо успеть хоть одно колесо сменить.

— Слушаюсь и повинуюсь. Увековечу послание предков и займусь тем, чем положено заниматься хранительнице очага — натаскаю топлива для костра.

— Если не затруднит, добычу сваливайте у старого кострища.

— Выходит, возле острова Болтливого ежика кто-то ночевал до нас?

— Этот «кто-то» сейчас настраивает домкрат. Но первым разложил костер рядом с серебристой ивой точно не я. Может быть, даже не наш современник, а пробиравшийся окружным путем на Хортицу сподвижник атамана Сирко.

— Интересно, каким он был? — спросила хрустевшая сушняком Рита. — Этот сподвижник Сирко?

— Наша точная копия. Только и того, что его укрытые кровавыми мозолями ладони были наспех обмотаны тряпицами.

— Мозоли от чего?

— От весел. Казак, растеряв связчиков во время сшибки с караулившими речное гирло янычарами, двое суток гнал челн против течения. И причалил вот в этом самом месте лишь после того, как стих шум погони.

— Вы рассказываете настолько выпукло, будто видели все это своими глазами.

— Может и видел. Знаете, Рита, когда впервые поднялся на холм, то все показалось знакомым. Родник, останец, послание пращуров… С вами разве подобное не происходило?

— Чаще, чем хотелось бы. Иногда дежавю просто крышу сносит, — пожаловалась Рита, опуская возле кострища охапку хвороста. — Ну как, Глеб Сергеевич, план по заготовкам древесины я выполнила? Может, возьмете в лесорубы?

— Возьму, — пообещал Глеб. — Только прежде вас следует привести в божеский вид. Собрали всю имевшуюся в прибрежных зарослях паутину. Да и пылью изрядно припорошило. Так что без водных процедур не обойтись.

— Принимается. Я и местечко присмотрела. Проточку, которая отделяет берег от острова. Осталось лишь взять в походной торбе полотенце с мылом.

— Не спешите, как говорят, поперек батьки в пекло. Бои велись и в этом безлюдном месте. Поэтому наличие в воде осколков вроде этого, которое подвело нас под комендантский час, не исключено. Окину быстренько взглядом и — милости прошу… Да, вы так и не ответили на мой вопрос. Относительно дежавю, — напомнил Глеб.

— Разве с лету все вспомнишь?.. Откомандировали меня на родину Прасковьи Ангелиной, я тогда фотокором в молодежной газете работала, запечатлеть для потомков бабулю-трактористку. Славная старушенция, хлебосольная. В домишке мебель времен исхода греков из Крыма. Сундук с коваными полосами, круглый стол-трапез, подвешенная к потолку зыбка… И такой она мне знакомой показалась, что пальцы инеем покрылись. Будто в той зыбке младенчество провела… Ну что, осмотр акватории завершен?

— Проверено — мин нет, — доложил Глеб. — Разбитых бутылок тоже. Но вы все равно под ноги посматривайте… А что касаемо греческой зыбки, то мыслю, неспроста она знакомой показалась. Рита, разве вам не говорили, что вы удивительно похожи на Артемиду-охотницу? Это когда она лук над головой держит. Все устремленная в небо… И что глаза ваши искрятся, как налитое в бокалы шампанское?

— Глеб Сергеевич, будь руки не заняты мылом и полотенцем, я бы устроила продолжительную овацию. Признайтесь, стихи пишете? Нет… Жаль. Мои коллеги по творческому цеху просто бы обзавидовались вашему художественному видению.

Глеб промолчал. Будто сказанное адресовалось кому-то другому. И хотя прибрежные заросли напрочь застили плескавшуюся в проточке Риту, демонстративно повернулся к ним спиной. А чтобы лишнее не тревожило кровь, крушил о колено сушняк с такой яростью, что стал ниже ростом венчающий Бычью Башку бурун. И так увлекся, что о возвращении Риты узнал лишь после того, как к дыму разгорающегося костерка добавился запах хорошего мыла и свежести.

— Подзадержались вы, однако, — буркнул Глеб, — я уже беспокоиться начал.

— Я через проточку на остров перебралась, — повинилась Рита. — Там очень здорово. Деревья, кусты, полянки. Зато теперь знаю, где бабочки на ночлег собираются… Представляете, Глеб Сергеевич, на каждой ромашке по бабочке… Кстати, вы обещали поведать происхождение названия… Почему Болтливый ежик, а не приют бабочек?

— Обязательно расскажу. После того, как ополоснусь и поужинаем. Негоже вашу светлость одними байками потчевать. Откройте холодильник в багажнике, там все должно быть для первой помощи пострадавшим от голода. Напитки по вашему выбору. Вот только хлеб, боюсь, по причине длительного хранения сделался неугрызимым.

— Я в командировку тоже не с пустыми руками выбралась. Есть батон, колбаса, сардинки, помидоры… Муж даже бутылку «Фетяски» положил. А чтобы не разбилась, запеленал в старые газеты.

Глеб, конечно, предполагал, что Рита замужем, однако напоминание о ее семейном положении почему-то царапнуло душу. Точно так с ним случалось, когда приглянувшуюся на танцах девушку уводил другой, более ловкий. Но тут же осадил себя: «На что другое, старый пень, рассчитывал? Ей же лет не больше, чем твоей дочери, у которой тоже двое детей, твоих внуков… Ну, допустим, и она слегка увлеклась, обстановка к тому располагает. Только взаимность может милостынькой оказаться. Ведь случается, дряхлому попрошайке на паперти сотня вместо положенного рубля перепадает… А ты, спрашивается, чем способен ответить? Возраст такой, что не Камасутру, жизнеописание благочестивых отшельников впору читать».

Вынесенный мысленно приговор себе Глеб подкрепил телесным наказанием. Ухнул в проточку так, что поперхнулся пришедший к роднику на водопой фазан. Однако бегучая вода, вопреки ожиданиям, не опалила холодом. Наоборот, вернула душевное равновесие, которое так необходимо каждому, кто слишком приблизился к соблазну. Глеб даже рассмеялся. Ему показалось, что это не река, а ладони русалки смывают с тела и души полынную горечь.

Ужинали при свете костерка. Порождаемые им светотени, словно пальмы оставшегося без поводыря слепого, жадно ощупывали снедь, которую Рита в художественном беспорядке раскладывала на бумажных салфетках.

— Кресел, извините, в наличии нет, — развел Глеб руками. — Могу взамен предложить вот эти спальники. Только их надо хорошенько отряхнуть.

— Жильцы моей многоэтажки вас бы не поняли, — ответила Рита, венчая дольки черного хлеба сардинками. — По единодушному решению общественности, выколачивание ковров отложено до окончания войны. Это из серии надписей на калитках в прифронтовой зоне: «Не грюкай, бо страшно…» Нет, Глеб Сергеевич, мне, пожалуйста, вина. Если травиться, то хотя бы приятным на вкус. И скажите что-нибудь, соответствующее моменту.

— С позволения, роль тамады уступаю Бычьей Башке. Слышите, как он трубит здравицу реке, костерку, звездам и вашей светлости?..

— Бычья Башка — это кто? Или — что?

— Порог ниже острова. Который создает иллюзию кильватерной струи. Выше по течению еще один его собрат — Чебурашка. Только очень лютый. Питается байдарочниками, которые плывут мимо мыса Закопченного чайника. Это неподалеку от бухты Рыжих собак.

— Порог в роли тамады, остров Болтливого ежика, бухта Рыжих собак… Признайтесь, я сплю, или вы действительно ведете меня за руку по сказочным берегам?

— Берега эти, Рита, вполне реальны. И чайник тоже реален. Им пользуются байдарочники и рыбаки, но никому из них не пришло в голову очистить его от копоти. Я тоже не стал нарушать заведенный порядок.

— Вы — рыбак?

— Любитель-отшельник. На пару-тройку дней. Больше выкроить не удается. Хотя следовало бы организовать полноценную экспедицию. Только в среднем течении два десятка островов, но официально они нигде не зарегистрированы. Вот этот пробел я по мере сил и устраняю. Вычисляю координаты, на глазок определяю площадь, описываю растительность. Ну и попутно даю названия приглянувшимся. Остров Андрея Первозванного, Федора Конюхова, Гулящая Султанка…

— Глеб Сергеевич, — осторожно спросила Рита, возвращая ивовым прутиком в костерок выстрелившую головешку, — у вас случаем не осталось завалящего островка? Совсем маленького, размером с салфетку?

— Завалящее вам не к лицу. Есть один чуть ниже по течению на примете. Пока безымянный. Пристанище соловьев и серебристого лоха. Стоит посреди реки серебряным слитком. Правда, в канун Троицыного дня высаживаться на него опасно.

— Почему? — встревожилась Рита.

— Запах цветущего лоха смертельно опасен для особо впечатлительных… А теперь и подходящее имечко ему сыскалось — остров Вашей светлости. Или какие другие предложения будут?

— Других не будет, — ответила Рита, глядя на Глеба так, словно рядом у костерка сидел всемогущий волшебник. — Вы даже представить не можете, как я вам благодарна. Так и полетела бы сейчас к серебряному слитку.

— Сейчас нельзя, — вздохнул Глеб. — До шести утра комендантский час. К тому же ваша собственность как раз на линии фронта.

— Ну вот, — огорчилась Рита. — Получила царский подарок, а взглянуть на него хотя бы одним глазком нет никакой возможности. Глеб Сергеевич, миленький, дайте слово, что после войны устроите мне свидание с островом. Обещаю печь на ужин картошку в углях, я это умею, охранять вас от нападения диких зверей и хозяек придорожных магазинов… Ну вот, вы опять смеетесь. Наверное, кажусь вам взбалмошной?

— Ни в коем случае. Ребячливость лишь прибавляет вам обаяния. Просто вспомнил ночевку на мысе Закопченного чайника и живущего там зверя. Но об этом чуток погодя. А сейчас предлагаю отпраздновать крестьбины острова.

Но не успели бокалы допеть встречную песню, как небо на юге обожгла пульсирующая вспышка и докатился хрустящий гром. Словно за сопротивляющимся реке порогом Бычья Башка с грузовика уронили ящик оконного стекла.

— Это не у моего острова?

— Дальше. И правее. Похоже, рванул боекомплект споткнувшегося о мину панцерника… Да вы ешьте. Если из-за каждого взрыва вдалеке прерывать трапезу, дистрофиком сделаешься. И чертовщинка всякая на голодное брюхо приходит. Извините за вульгарную прозу. По себе знаю… Двенадцать часов кряду махал веслами, хотел засветло проскочить Чебурашку. Однако ночевать пришлось в компании с чайником. Похлебал чаю с привкусом сажи, устроил лежбище на перевернутой лодке. Но только начал дремать, как под лодкой, где харч хранится, кто-то зашевелился. А минутой позже чавкать начал. Посветил фонарем — под лодкой никого. Только лег — опять чавкает…

— Прямо мистика какая-то. И что это за зверь был?

— Мое персональное брюхо. Кишка кишке, как говорится, кукиш кажут, а лодка их перебранку на всю округу с утроенной силой озвучивает.

— Чем все закончилось?

— Полночной трапезой. Иначе бы скандалистки уснуть не дали… Так что налегайте на еду. И тогда, гарантирую, никакая чертовщинка вас не потревожит. Разве что ежик…

— Он действительно болтливый?

— Вернее, излишне шумный. Видите ли, ежикам одно время пришлось соседствовать с мамонтами, которые хотя и считались добродушными гигантами, но мелюзгу у себя под ногами не замечали. Поэтому ежикам, во избежание наезда, пришлось прибегнуть к шумовым эффектам… А приходивший ко мне в гости под иву пыхтел почище дикого поросенка. И так чавкал предложенным угощением, что, надо думать, порог Бычья Башка слюной изошел. Потом ежик переплыл проточку и еще около получаса слонялся по острову. Наверное, рассказывал вашим знакомым бабочкам, как сытно поужинал у костерка.

— Глеб Сергеевич, вы подчас говорите такие вещи, что я готова считать вас ясновидящим. Откуда это?

— Давно брожу по земле, кое-чему научился.

— Мне кажется, что стандартного житейского опыта будет маловато, — возразила Рита, укрощая ивовым прутиком расшалившиеся головешки. — Надобно иметь еще и зрячую душу… К слову, Глеб Сергеевич, я хотела поинтересоваться еще раньше… когда пытались обсудить тему дежавю… Вы в переселение душ верите?

— Как и все, кто осознал, что одной жизни крайне мало, и кто безнадежно опоздал.

— Это обо мне… Я, Глеб Сергеевич, только и делаю, что опаздываю. На спортивную гимнастику привели слишком поздно, музыкальную школу закрыли на второй день после моего поступления. Пыталась самостоятельно научиться рисовать — сплошная мазня. Так бы и продолжала ваш искать способ, как утолить творческий зуд, но, спасибо родителям, фотоаппарат подарили. Стала лауреатом областного конкурса, пригласили на работу в молодежную газету. А теперь — вольная охотница. Только, в отличие от Артемиды, промахи даю. В разгромной рецензии по поводу моего фотоальбома так и сказано: «Автор не лишен искры Божьей, но даже мастерски запечатленный пейзаж без человека мертв».

— Рецензия мне не попадалась, — молвил Глеб, прикуривая от услужливо подкатившейся головешки. — А вот альбом листать довелось.

— И?..

— Скажу одно — если бы ваши работы показались малоинтересными, я бы ни за какие коврижки не согласился устроить вам экскурсию по заповеднику. И уж точно бы не повез туда, где предпочитаю быть в одиночестве. И еще — по моему глубокому убеждению, у критика катастрофически хромает зрение. Если он вообще не ослеп на оба глаза. Иначе бы увидел, что человек незримо присутствует в каждой из ваших работ. Будь то «Березы на утесе», «Осиротевшая тарзанка», «Осенняя дубрава»… Последняя впечатлила особенно. Байрачный лес, смурное небо, теряющаяся среди тяжеловесных дубов дорога. Так и кажется, что на ней покажется женщина в монашеском одеянии.

— Глеб Сергеевич, — со страхом и удивлением в голосе молвила Рита. — Я ведь ту женщину видела. Только смутно… Может быть, вы даже знаете, в какой монастырь она идет?

— Знаю. Но сейчас она присядет у нашего костерка. И хотя монахиням вино противопоказано, она пригубит чарку под третий тост.

— Наконец-то, — выдохнула Рита и бросила наполовину обглоданный огнем ивовый прутик в костер. — А я решила, что вы опять передоверите роль тамады кому-нибудь постороннему. Например, птичке, которая кричит так, будто ее периодически дергают за хвостик.

— Это — козодой, сплюшка. Симпатичная маленькая врунья. Утверждает, будто бы спит, а сама до рассвета бодрствует… Ну что, за присутствующих здесь дам?

— В таком случае, Глеб Сергеевич, налейте мне отравы покрепче. Гулять так гулять… Я сейчас чувствую себя сбежавшим в самоволку солдатом. Автомат в угол, туда же и бронежилет.

— Бронежилет все-таки оставьте. Вдруг шальная пуля. Она ведь не разбирает, в самоволке вы или на боевом посту. Болеть потом будет, шрам останется.

— Вы так думаете? — после коротких раздумий спросила Рита. — Бесшабашный порыв штука опасная… Только вот бронежилет мешает сполна вкусить праздник, который вы мне подарили. И в довесок к нему — похожий на серебряный слиток остров.

Наверное, Глебу не следовало упоминать о шальной пуле. Рита не то, чтобы сникла, однако сияние налитого в бокалы шампанского сделалось менее ярким. А может, подействовала водка, которую спутница выпила на гусарский манер. Одним махом.

Да и время было запредельное, о чем каждые две-три минуты напоминал козодой.

— Ложитесь-ка вы отдыхать, — посоветовал Глеб. — Я постелю вам в салоне. Есть плед, из меховой куртки можно соорудить подушку.

— А можно все это сюда, к костерку? Чтобы не проспать приход ежика. Вы ведь, как я понимаю, тоже собираетесь спать под звездами?

— Пока нет. Посижу еще. А потом, может быть, тоже вздремну. Но прежде уберу еду в холодильник. Вам завтра пригодится. А ежу оставлю на салфетке хлеба, сардин и колбасы.

— Уютненько-то как, — сонным голосом молвила Рита. — Я сейчас вроде кенгуренка, который в мамкину сумку забрался.

— Станет еще уютнее, — пообещал Глеб, — когда окроплю плед антикомарином. Вдруг какому-нибудь комарику наскучит компания ночующих на острове бабочек.

— Глеб Сергеевич, пожелайте мне что-нибудь на сон грядущий…

— Случай из разряда тяжелых… Ну, скажите на милость, что еще пожелать человеку, у которого все есть? Обаяние, ум, зрячая душа…

— А в придачу еще и остров. В таком случае расскажите о нем. Откуда он взялся? И почему соловьям нравятся заросли серебристого лоха, который под Троицын день сводит с ума все живое?

— Все очень просто. Вначале на мель село плывшее по реке дерево. Потом течением к нему прибило парочку коряг.

— Глеб Сергеевич, что-то шуршит. Не ежик ли пришел в гости?

— Ветер. Когда ежик придет, я вас обязательно разбужу… Затем дерево с корягами объединенными усилиями принялись задерживать все, что катилось с верховий к устью. Ветки, сорванные с якорей водоросли, семена ромашек, бутылки из-под газировки… Поэтому основание молодых островов наполовину состоит из посуды. Ну и в конечном итоге…

Колыбельную повесть о речных островах пришлось прервать на полуфразе. Рита уснула. И ресницы ее вздрагивали точно так же, как крылья ночующих на острове бабочек.

— Не беда, — утешил себя Глеб. — Пусть спит. Расскажу завтра по дороге в заповедник. А не получится завтра, то в следующей жизни. Надеюсь, комендантский час к тому времени отменят.

Чтобы не потревожить излишне пристальным взглядом спящую, стал смотреть в ночь, которую без устали славил порог Бычья Башка. Только и там увидел невыразимо милое лицо и перехваченные ремешками легкомысленных босоножек бронзовые щиколотки, которые он слишком поздно встретил в этой жизни.

Впрочем, обделенным себя Глеб не почувствовал. Грех жаловаться на судьбу тому, в чью душу вошла женщина. Такая же обаятельная, как родник под облаками и сама ночь, раскидистую крону которой усыпали похожие на райские яблочки звезды.

А ежик пришел вскоре после того, как угомонился козодой. Обойдя брошенный в траву обрывок реактивного снаряда, он взглянул на Глеба, потом на увядающий костерок и только после этого направился к салфетке с угощением.

— Ешь, — вполголоса сказал Глеб. — Пусть и у тебя будет праздник.