Нечего рассказывать последующее. Я поступил так, как поступают в подобных случаях все честные люди: разыскал ее, представился ее отцу, объяснился и сделал предложение. До сих пор я верю, что тогда она действительно любила меня. Страстная и увлекающаяся, она на несколько времени искренно увлеклась красивым, неглупым, неиспорченным и боготворившим ее человеком. Зачем я не пустил себе пулю в лоб, вернувшись домой после одного из блаженных вечеров, проведенных с моей красавицей-невестой, когда мы строили планы нашей будущей семейной жизни? Но если бы тогда предо мною приподнялась завеса этой будущности, то я в ужасе отвернулся бы и… все-таки не поверил бы в возможность превращения моего чистого ангела в то, чем он был на самом деле! В чаду любви, в страстном нетерпении дожидался я дня нашей свадьбы. Наконец, мы стали супругами. До свадьбы она жила с своим отцом, старым жуиром и эгоистом, только и мечтавшим, как бы ему повыгоднее сбыть с рук дочь и самому устроиться на счет зятя. Не знаю, правда ли, но он говорил мне, что у Аделины было много женихов, но она всем отказывала, презирая брак по расчету, и желая выйти замуж только по любви. Я в душе презирал старикашку и, чтобы отделаться от него, обеспечил его так, что он мог жить весьма прилично отдельно от нас. Мать Аделины умерла за несколько лет пред тем. О ней редко упоминалось вообще, и я не расспрашивал, но позже, гораздо позже узнал, что она была развратница и пьяница, и что муж выгнал ее из дому вскоре после рождения Аделины. Печальный закон наследственности подтвердился на дочери, и отец ее с намерением тщательно скрывал свои семейные обстоятельство от претендентов на ее руку. Средства у них были ограниченные и, несмотря на необыкновенную красоту, Аделине не хватало именно обстановки, для того чтобы сделаться в обществе звездой первой величины. Наш брак дал ей эту возможность. Первые два месяца прошли как волшебный сон; мы беззаветно отдавались нашему блаженству, но увы! какое это непрочное, обманчивое блаженство! Потухает первый пыл безумной страсти — и просыпается духовная, высшая половина нашего существа, требующая себе отклика в любимой женщине и жестоко страдающая, не находя его. Так было со мною. Я жадно искал в ее душе чего-то недостававшего в ней; сознание этого отсутствия заставляло меня мучительно содрогаться, и я старался забыться в чаду новых наслаждений. Что чувствовала и думала она, я не знаю. Едва ли вообще она думала о чем-нибудь, кроме своей красоты, выездов и нарядов. Мы были богаты, и она могла удовлетворять всем своим прихотям. Скоро она сделалась известной в обществе своим уменьем одеваться и блестящим остроумием, что, в совокупности с ее красотою и положением, давало ей неоспоримое право первенства во всех гостиных. Сначала я был рад ее успехам; в нашем доме собирались лучшие представители аристократического, литературного и художественного кружков, и все одинаково восхищались моей женою. Но мало-помалу общество это как будто просеялось: выдающиеся по уму и талантам личности стали появляться у нас реже; их заменили люди более веселые и развязные, но и более пошлые, заурядные. Аделина сама начала посещать такие семьи, о которых прежде отзывалась с пренебрежением. Но вечера и обеды продолжались; счеты от портных и модисток сыпались по-прежнему, и по-прежнему Аделина беспрерывно выезжала. Так прошло два года. У нас родилася дочка, Энид, прелестная малютка с материнскими глазами. Занятая светскою жизнию, Аделина мало обращала на нее внимания, но я каждый день подолгу сидел в детской, нянчась и играя с нею. В этот период я уже успел прийти к горькому убеждению, что в нравственном отношении между мною и моей женой не существует ни малейшей связи. Но обаятельная красота ее по-прежнему держала меня в цепях, и в ее присутствии я был рабом ее взгляда и улыбки. Только оставаясь один, умел я разобраться в своих ощущениях и знал, что нас соединяют лишь узы плоти, но не духа. Не могу пожаловаться на нее за эти два первые года: она была ласкова, внимательна, нежна ко мне. Видимо, я нравился ей и она часто прибегала к кокетству, чтобы еще больше разжечь мою страсть, на которую она отвечала такою же страстью. Как я уже сказал раньше, у меня было обеспеченное состояние, но всякое состояние должно было рухнуть от такой расточительности, как наша. Насколько Аделина сорила деньгами для приемов, выездов и нарядов, настолько же я тратил и проигрывал на скачках и в карты. Пока были деньги, все долги уплачивались немедленно и наличными, что упрочило за мною славу миллионера. Миллионером, разумеется, я далеко не был, но ненавидел быть должным кому бы то ни было, в противуположность обыкновению большинства людей оттягивать уплату насколько возможно. Поэтому, когда появились у меня первые денежные затруднения, мне был открыт широкий кредит у моих друзей. На первых порах я воздерживался от займов и лишь просил жену сократить расходы, сам отказавшись от многих привычных удовольствии. Аделина надула было губки, но подумав, через несколько минут согласилась со мною, обещав непременно приняться за экономию — насчет нашего ребенка! Для девочки мы держали няню и горничную; приходилось шить ей нарядные платьица; часто приглашали доктора, так как малютка росла хворой. Не лучше ли свезти ее в Соммерсетшир, где было наше имение, и поселить там или в другом каком-нибудь месте, в недорогом коттедже, на попечении одной няни? Таким образом сократится расход на лишнюю прислугу, наряды и доктора, так как в деревне девочка наверное поправится и окрепнет, а одевать ее там можно и в ситец. Все это Аделина проговорила очень серьезно, с деловым видом и в заключение слегка всплакнув о необходимости разлуки с дочерью. Я молча выслушал ее с холодеющим сердцем. Я знал, что она не любит ребенка, но надеялся, что с течением времени, когда наша Энид будет подрастать, мать привяжется к ней и возродившеюся любовью своею загладит свою прежнюю холодность. Слова ее разрушили мои надежды. Неужели же эта женщина, мой кумир, мое все, лишено всякого нравственного чувства? Я молчал так долго и, должно быть, смотрел так сурово, что Аделина встревожилась. Ее темные глаза заглянули мне в лицо, полные, белые руки обвились вокруг моей шеи, нежные щечки прижались к моим щекам, очаровательные губы зашептали мне слова любви и, опьяненный, бессильный, я, как всегда, покорился ей. Энид была отослана в имение; жертва экономии была принесена, и Аделина продолжала мотать по-прежнему. Пришлось наделать долгов; у меня хватило силы воли ограничить мои личные расходы до минимума, и я вовсе перестал показываться в свете, за исключением случаев, когда сопровождал жену. До сих пор, среди всех моих затруднений, у меня оставалось одно огромное утешение: мое доброе имя. Несмотря на все свое легкомыслие, Аделина ни разу не дала мне повода даже заподозрить ее в неверности, и я глубоко убежден, что пока у нас были деньги, она не обманывала меня, хотя около нее всегда вертелась целая толпа поклонников. Однако, несмотря на безупречную репутацию Аделины, скромные, истинно порядочные женщины почему-то избегали сближения с нею, и у нас образовался круг знакомых, хотя и обширный, но не совсем такой, как мне хотелось.

— Почему леди М. или Н. не приехала по твоему приглашению? — спрашивал я ее иногда, примечая отсутствие какой-нибудь уважаемой светской матроны, не явившейся на наш вечер.

— Право, не знаю, — небрежно отвечала Аделина, пренебрежительно пожимая плечами. — Вероятно, она боится проскучать: ведь у нас нет ни душеспасительных бесед, ни тоскливых рассуждений о том, что полезнее для голодающих нищих — религиозный трактат или кусок хлеба со стаканчиком виски. Эти ханжи только мешают: я рада, что ее нет.

Подробности последующих двух лет описывать незачем. Как я ни изворачивался и ни экономил, а имение пришлось продать с молотка. Энид переместили в приморскую деревушку; ее няня — благослови ее Господь! — берегла девочку пуще глаза. Мы переменили нашу квартиру в Лондоне на более скромную, но зато брильянты, драгоценности и наряды Аделины были спасены, и на несколько месяцев обеспечена возможность продолжать веселую жизнь. Тут-то и подвернулся барон фон Дюхлер. Почему именно этот рослый, плотный, белобрысый, краснолицый немец с отвислыми губами, плохо закрытыми редкими усами, послужил для Аделины камнем преткновения, я не понимаю до сих пор. Она ежедневно видела около себя людей красивее, изящнее, умнее, приличнее его во всех отношениях и оставалась глуха к их ухаживаниям. Одно лишь преимущество имел барон — огромное богатство, нажитое его отцом и умноженное им самим в Германии, откуда он прибыл в Лондон, как на первую станцию предпринимаемого им кругосветного путешествия. И на этой первой станции ему надолго суждено было остаться.

Где именно мы познакомились с ним, я даже не помню хорошенько. Кажется, его представил мне один из моих друзей в театре, и затем он явился к нам с визитом. Дела мои запутывались все больше и больше; я задолжал кругом и не видел средства расплатиться с долгами. До сих пор кредиторы не теснили меня, но я предвидел висевшую над моей головой катастрофу. Я сделался мрачен и задумчив и часто или сидел запершись у себя в кабинете, или бесцельно по целым часам бродил по улицам.

Однажды я ушел и вернулся домой очень скоро. У меня всегда был ключ от подъезда, и я входил, не звоня. Аделина, вероятно, забыла об этом. На этот раз, войдя в переднюю, я увидал пальто и палку Дюхлера. Ничего не подозревая и не умеряя шума моих шагов, я направился в гостиную, думая найти там барона. Но гостиная была пуста. Я спустился в столовую — также никого; никого в курильной комнате, никого в кабинете. Как они не слыхали меня, не понимаю. Мне кажется, я хлопал дверьми и зацеплял за мебель. Леденящая, отвратительная догадка зашевелилась у меня в сердце, но я еще боялся облечь ее в форму определенной, сознательной мысли. В то же мгновение проснулась инстинктивная потребность двигаться бесшумно и осторожно. Сняв сапоги и задерживая дыхание, я подкрался в двери ее будуара, примыкавшего к нашей спальне. За дверью слышался подавленный смех и полугромкий разговор. Отвратительная догадка превратилась в факт. Я приник к двери и подслушал. Потом также тихо вернулся в кабинет, вынул из ящика револьвер, зарядил его и, уже не соблюдая предосторожностей, прямо направился в будуар. Я хотел убить их обоих и себя. О дочери в тот момент я совсем позабыл. При шуме резко отворенной двери они вскочили. Аделина, закрыв лицо руками, бросилась на диван, а барон медленно шагнул ко мне навстречу. Я поднял револьвер и выстрелил в него, но рука моя тряслась и пуля пролетела мимо. Я не успел выстрелить снова: барон вышиб у меня револьвер, Аделина же прыгнула на меня, как тигрица. Она цеплялась за мою шею, плечи, одежду, лепеча какие-то бессвязные слова и, пока я старался освободиться от нее, негодяй успел уйти. Только услыхав, как хлопнула внизу дверь, Аделина выпустила меня и со вздохом облегчения опустилась в кресло. Я стоял и смотрел на нее как помешанный. Та ли это женщина, которую я любил и которой прощал столько ради ее чистоты и преданности мне? Чистота и преданность! Горькая насмешка. Не знаю, как долго продолжалось молчание; клокотавшая во мне внутренняя буря уничтожила сознание времени, но наконец она заговорила первая.

— Артур, — произнесла она, — образумься! Стоит ли делать такую трагедию из самой простой вещи? Если бы не твое неуместное появление, я сама все рассказала бы тебе и ты бы убедился, что барон…

— Молчать! — бешено крикнул я. — Что можешь ты сказать мне, кроме наглой лжи?

На ее губах скользнула знакомая мне презрительная улыбка.

— Обыкновенно, благоразумные люди из двух зол выбирают меньшее, — насмешливо отвечала она. — Я считала тебя умным человеком. В иных случаях полезнее принимать ложь за правду, но если ты уж так дорожишь истиной, то вот она тебе: я люблю тебя, а не барона; но я продала себя ему ради того, чтобы хоть частью вывести тебя из беды. Мог ли бы ты заплатить по всем этим счетам? — Она вскочила и, выдвинув ящик письменного стола, выбросила оттуда целую пачку порванных пополам бумажек. — Платежи приходились на вчера, на третьего дня, на сегодня, и есть еще масса счетов, расквитаться с которыми ты не можешь, а он может. И еще если бы я изменилась к тебе! Но ведь я же была все время так хороша к тебе, что ты ничего не замечал. Право, лучше брось эти романические глупости, Артур, — не умолкала она, пользуясь моим столбняком, — и воспользуйся случаем поправить свои дела. Барон сделает все, чего бы я ни захотела, и мне стоит сказать слово, чтобы он заплатил…

Я повернулся и вышел, не дослушав до конца. Цинизм этой женщины раздавил меня. Мог ли я возражать ей или вообще говорить с этим чудовищем в оболочке женственной красоты?

Эта сцена прошла незамеченной нашими слугами, так как они всегда находились в нижнем этаже, будуар же был в верхнем и звук выстрела не мог быть слышен на таком расстоянии. Я не могу описать своего душевного состояния в этот день; мною овладело полное оцепенение, физическое и нравственное; мозг мой отказывался мыслить, и я не чувствовал особенных страданий, только сердце по временам ныло тупою, словно отдаленной, болью. В семь часов нам предстояло ехать на званый обед. Я сидел у себя в кабинете, бессмысленно уставившись в окно, когда ко мне постучалась горничная Аделины, посланная барыней напомнить мне, что пора одеваться, так как уже скоро шесть часов. Я не удивился, пора удивления миновала для меня. Машинально, как автомат, я оделся и сошел в гостиную, где всегда ожидал жену перед выездом. Она явилась, сияющая красотою и нарядом; утренняя сцена не оставила ни малейшего следа на ее лице, и в обращении со мною не было ни малейшей перемены.

— Уже готов, мой мальчик? — улыбнувшись, сказала она. — Вот умник! Если бы ты во всем так слушался меня! — и она хотела погладить меня по волосам, но я отодвинулся от нее. — Мы все еще дуемся? Ну, ничего, пройдет!

Она засмеялась и прошла в прихожую, где горничная уже ждала ее с накидкой.

— Если у тебя будет такой похоронный вид на обеде, ты скомпрометируешь обоих нас, — сердито заметила Аделина, пока мы ехали.