— Не намерен признаваться ни в чем.

— Отказ в признании равносилен признанию!

— По вашей логике, может быть.

— Так скажите мне правду, мистер Гэринг!

— Вы этого желаете?

Нечто в его тоне предостерегло ее о вступлении на опасную почву, и она покраснела.

— Желаю, если только…

— Если только что?

— Ничего, пустяки. Пойдемте в дом, уже звонили к завтраку.

— К завтраку еще не звонили. Так как же, хотите знать правду, мисс Артур?

— Да… нет… право, судя по вашему лицу, это будет какая-нибудь ужасная правда, за которую, пожалуй, мы еще можем поссориться, а этого мне не хотелось бы, — с внезапною мягкостью произнесла она, — так как сегодня я провожу здесь последний день.

— Последний день?

— Да. Завтра я покидаю Англию.

Ральф остолбенел и несколько мгновений не мог выговорить ни слова.

— Вы уезжаете? — спросил он наконец.

— Да. Я должна уехать, — тихо сказала она.

— Надолго?

— Не знаю. Я боюсь… я полагаю, что очень надолго.

— Зачем?

— Это мой долг.

Он посмотрел ей прямо в глаза, она ответила таким же прямым взглядом, потом опустила ресницы и вспыхнула. Какая женщина не сумеет прочесть в глазах влюбленного мужчины его сердечную тайну?

Раздался колокол, призывавший к завтраку.

— Мисс Артур, — поспешно сказал Ральф, — могу я просить вас прийти сюда через час? Мне нужно переговорить с вами.

Смущенная девушка, наклонившись, гладила Питера, чтобы скрыть свое лицо.

— Хорошо, я приду, — тихо отвечала она и быстро направилась в дом.

Завтрак показался Ральфу нескончаемым, и ему досадно было видеть, с каким аппетитом Энид прихлебывала чай и ела яйцо, словно на свете не существовало ни тайников, ни ископаемых свертков, не говоря уже о терзаемых любовью людей, лишенных всякого аппетита и едва отличающих чай от яйца! Но и завтрак кончился, как кончается все, за исключением людского безумия, и он вышел в сад с сигарою в зубах, которую забыл закурить. У него не было никакого определенного плана; он слепо предоставлял все случаю, решившись говорить и действовать под впечатлением минуты. Получасовое ожидание показалось ему вечностью, но когда Энид пришла, он не находил слов и молчал так долго, что наконец она смутилась.

— Вы хотели переговорить со мною? — начала она, храбро идя навстречу своей судьбе.

Ральф взглянул на ее опущенные ресницы и вспыхнувшие щеки и вдруг набрался отваги.

— Я… я хотел просить вас рассказать мне что-нибудь о себе, — отвечал он. — Конечно, это желание довольно странное, и вы совершенно вправе отказать мне, но…

— Поверьте, мистер Гэринг, — мягко произнесла она, видя, что он замялся, — что я с радостью рассказала бы вам все, тайна ненавистна мне столько же, сколько вам. Я часто страшилась минуты, когда мои милые, добрые друзья захотят узнать прошлое приголубленной им девушки, и вот минута эта наступила! Неужели вы думаете, что я не жаждала сама много раз излить мою душу добрейшей миссис Уэльтер, так деликатно избегавшей всяких намеков на мою прошлую жизнь, видя, что мне это тяжело? Что же касается вас, то даже сначала, когда я думала, что вы терпеть меня не можете…

— О, вы знаете, что этого никогда не было! — с жаром прервал ее Ральф.

— Даже тогда я дорого дала бы за возможность объяснить вам мои обстоятельства, разубедить вас в вашем дурном мнении обо мне. И в самом деле, какое основание имели вы думать обо мне хорошо?

— Скажите же мне все теперь! — настаивал Ральф.

— Не сердитесь на меня. Я не могу сказать вам всего. Это касается другого лица.

— Родственника?

— Да. Слушайте, мистер Гэринг, я считаю себя вправе сообщить вам только то, что относится лично ко мне, и вы можете передать это нашим милым друзьям, если найдете нужным. Я прибыла в Англию несколько времени тому назад для выполнения некоторой, для меня священной, обязанности, дав обет хранить глубокую тайну. На пути моем мне пришлось преодолеть много препятствий, но я твердо решилась во что бы то ни стало достигнуть моей цели. С Божиею помощью, это удалось мне, теперь я счастливее, чем была когда-либо в жизни.

— И все это ради другого человека? — спросил Ральф.

— Да, ради другого, — тихо сквозь слезы, отвечала она.

— Ради вашего мужа?

Энид в неописанном изумлении уставилась на него, потом поспешно утерла слезы и рассмеялась.

— О, нет, мистер Гэринг. Такого джентльмена не существует еще, да и вряд ли будет когда-нибудь существовать, — печальнее добавила она.

— Разве вы не намерены выйти замуж?

— Моя жизнь полна иной великой заботы. У меня нет времени для семейных интересов.

— И эта забота никогда не исчезнет?

— Довольно, мистер Гэринг. Я сказала вам все, что могла. Теперь поговорим о чем-нибудь более веселом. Пойдемте гулять.

— Подождите, еще одно слово, — остановил ее Ральф. — Я должен сделать вам одно признание. Думайте обо мне, что хотите, Энид, но я не в силах дольше обманывать вас. Я знаю часть вашей тайны.

Она побледнела как полотно и с ужасом смотрела на него.

— Вы знаете о моем отце?

— Нет. О нем я не знаю ничего, но знаю, что в этом доме было нечто, что вам нужно было достать, и вы достали это сегодня ночью.

Несколько секунд она молчала, отвернувшись от него.

— Как вы узнали? — тихо спросила она наконец.

— Я следил за вами, — сознался Ральф, прескверно чувствуя себя в эту минуту.

— Следили за мною! — машинально повторила она.

— Да. Сначала я случайно узнал, что вы хотите пробраться в погреб, а потом мы видели все, что там происходило.

— Мы! Кто же еще, кроме вас?

— Мистер Уэльтер.

Опять наступила пауза. Лицо Энид приняло жесткое, вызывающее выражение.

— Что же вы видели, скажите!

Ральф рассказал.

— Не судите нас слишком строго, — заключил он, — мы боялись, что вы страдаете сомнамбулизмом или временным умственным расстройством и что с вами может что-нибудь случиться…

— Что же намерены вы делать теперь со мною? — нетерпеливо и резко прервала она его. — Вот, вы знаете, что я унесла из-под плиты вашего погреба какой-то предмет. Может быть, мистер Уэльтер будет преследовать меня?

Говоря это, она вся дрожала.

— Энид! Что вы? Какие у вас мысли? Неужели вы думаете, что мы подозреваем вас в чем-нибудь дурном? — горячился растерявшийся Ральф. — Я убежден, что вы действуете по уважительным причинам. У вас есть какая-то тяжелая семейная тайна, в которую, разумеется, без вашего согласия никто не дерзнет заглядывать… — Тут, к великому ужасу Ральфа, Энид закрыла лицо руками и разразилась потоком слез. Понятно, что он сделал при этом: человек, видящий любимую женщину в слезах и не пытающийся утешить ее, недостоин названия мужчины.

Сначала она как будто не слыхала его нежных слов и не чувствовала прикосновения обвившихся вокруг нее рук, но потом вдруг перестала плакать и оттолкнула его.

— О, нет! Нет! Все это не для меня! — воскликнула она. — Я сказала вам, что у меня одна цель в жизни и я не должна думать ни о чем ином. Вы только еще увеличиваете мое горе!

Ральф выпустил ее и стоял, печально глядя на нее.

— Но если бы не ваша тайна, могли ли бы вы полюбить меня? — спросил он.

— Могла ли бы? О, Ральф, Ральф! Я и теперь люблю вас, и от этого мне так невыносимо тяжело!

Он восторженно протянул к ней руки, но она отступила.

— Нет, Ральф! Не радуйтесь! Между нами не будет больше произнесено ни слова о любви, до тех пор, пока не раскроется моя тайна. Но так как вы и мистер Уэльтер знаете уже многое, то я считаю за лучшее сегодня же, накануне разлуки, объяснить вам мои поступки. Когда мистер Уэльтер вернется из города, после обеда, вы услышите мою странную историю.

Больше ничего не добился от нее Ральф, несмотря на все мольбы выслушать его. Энид вернулась в дом, а Ральф, пробродив весь день по окрестности, встретил меня на полдороге из города и передал то, что я сейчас описал.

Признаюсь, желание Энид откровенно объясниться с нами меня очень порадовало, так как до сих пор я тяготился необходимостью скрывать от Эмили происходившее. Несколько раз порывался я рассказать ей все, но меня постоянно удерживала боязнь вооружить ее против девушки, хотя и поступавшей весьма странно, но, быть может, совершенно неповинной ни в чем дурном.

Энид сдержала слово и вечером, когда мы сидели в гостиной, к немалому изумлению Эмили, не ожидавшей такой откровенности со стороны всегда сдержанной девушки, поведала нам следующее.

— Я не помню ясно моей матери. В раннем детстве еще я постигла, что над нами тяготеет какое-то большое несчастье, и мои первые впечатления были очень мрачного свойства. По временам я видела в доме какую-то женщину; вероятно, это и была моя мать, но посещения ее оставили во мне крайне смутные воспоминания, и я даже не уверена, что не ошибаюсь относительно этой личности. Жила я в коттедже, на берегу моря, только с одной старой няней, никогда не говорившей мне о моих родителях и запрещавшей мне спрашивать о них. Подруг моего возраста у меня не было, но я ежедневно ходила к приходскому священнику, учившему меня грамоте. Однажды — мне было тогда лет семь — вернувшись домой, я нашла там разряженную даму и господина, по моим тогдашним понятиям, также очень знатного. Когда я вбежала в комнату, дама сердито взглянула на меня и крикнула: «Уходи отсюда и не показывайся куда тебя не зовут!» Я испугалась и заплакала, не привыкнув к грубому обращению, и поскорее вышла, но еще слышала, как дама сказала няне:

— Это положительно невозможно! Неужели я вам не довольно платила, или вам хочется угощать эту девчонку трюфелями и шампанским?

Не знаю, что отвечала няня, но господин громко засмеялся.

Скоро после этого нас навестил другой господин. Няня долго беседовала с ним, запершись в гостиной, и вышла оттуда с заплаканными глазами. Господин очень ласкал меня и смотрел на меня серьезно и печально. После его ухода няня сказала мне, что это лучший и несчастнейший человек в свете и что она некогда нянчила его также, как теперь меня.

Прошло несколько времени, может быть, года два после этого посещения, и тот же господин приехал снова. Он вошел в комнату с бледным, страшным лицом, которого я никогда не позабуду и схватил меня в объятия.

— Это ваш папа, — дрожащим голосом сказала мне няня.

Мой папа! Я также обняла его и поцеловала, но в эту минуту он вдруг зашатался и без чувств упал в кресло. Няня засуетилась возле него, и когда он пришел в себя, принесла ему вина и закуску. Подробности этой сцены глубоко врезались в моей памяти. На другое утро я с няней поехала куда-то по железной дороге и на пароходе, и ехали мы бесконечно долго, как мне тогда казалось. Наконец мы достигли города, где солнце палило, как огонь. Здесь, в маленьком домике, встретил нас тот, кого няня назвала моим отцом. Не стану распространяться о нашей тихой жизни в Баядосе. Скоро я сильно привязалась к отцу, и привязанность эта росла вместе со мною. Он же боготворил меня. У него не было в жизни иной цели, как заботиться обо мне. Присутствие мое сделалось для него необходимостью, и если я покидала его хоть на самое короткое время, им овладевали припадки меланхолии, усиливавшейся с годами. Меня так тревожило это, что наконец я решилась позвать доктора, оказавшегося хорошим врачом и хорошим человеком. После внимательных наблюдений за своим пациентом он однажды высказал мне свое опасение за рассудок отца.

— Что-то гнетет его нравственно, и он изнемогает под этим гнетом, — сказал мне доктор. — Его разум в большей опасности, чем его жизнь. Старайтесь постоянно развлекать его и не давайте ему задумываться! — В это время мне уже исполнилось семнадцать лет. Старуха няня моя умерла, и я одна вела наше маленькое хозяйство. Пока я сидела около отца, он бывал спокоен и не предавался мрачным воспоминаниям; но лишь только я уходила, хотя бы на один час, он начинал беспокойно ходить взад и вперед по комнате, с отчаянием произнося какие-то непонятные слова и затем погружался в безысходную тоску. Припадки эти стали наконец повторяться даже при мне, и часто я с трепетом слушала его восклицания раскаяния и угрызений — в чем? Что мог совершить ужасного мой кроткий, нежный, благородный отец? Тело его начало разрушаться одновременно с утратою рассудка: он потерял употребление членами, и мне пришлось ухаживать за ним, как за малым ребенком. О, эти ужасные годы страдания и отчаяния! Сидя возле его постели, я слушала его самообвинения в черном преступлении, которое он никогда больше не мог искупить. Доктор наш, преданный друг, однажды заявил, что единственное средство спасения еще заключается в уничтожении этой болезненной галлюцинации.

— Он не безнадежно помешанный, — говорил доктор, — но у него одна из самых упорных форм мономании, встречающихся не редко. Мы должны убедить его, что он так же мало виновен в преступлении, как вы и я. Я попрошу вас внимательно следить за его бредом и запоминать или записывать все, что он говорит о своей фантазии.

Следуя совету доктора, я старалась не проронить ни слова из болезненного бреда отца, иногда даже сама предлагала ему вопросы, на которые он всегда отвечал, хотя не вполне бессознательным видом, и в результате оказалось, что ему нужно достать какую-то рукопись, спрятанную в предместье Лондона, в погребе коттеджа, носящего название Херн-Лодж, и что вся его жизнь зависит от обладания этою рукописью, которая, попав к кому-нибудь другому, покроет его имя вечным позором. Для того чтобы так связно понять его мысль, мне потребовалось целая неделя, но раз поняв ее, я тотчас же решилась попытаться облегчить страдания моего дорогого отца.

— Я могу достать эту рукопись из погреба Херн-Лоджа, — произнесла я отчетливо и твердо, когда он умолк, измученный припадком возбуждения. Действие моих слов было поразительное. Безумие исчезло из его взгляда, стиснутые руки разнялись, и он посмотрел на меня с выражением, какого я уже много лет не видела на его лице. Потом он мирно заснул.