Прощание с сержантом и его людьми было чрезвычайно сердечным. В церемонии участвовали все чимакоко во главе с вождем, собиравшиеся сопровождать Сильную Руку дальше. Пятнадцать индейцев (в их число входили несколько женщин и девушек), образовав круг, в центре которого замерла смущенная троица, вновь основательно поработали пятками.

Перед тем как раствориться в зеленой гуще, сержант не преминул дать лейтенанту еще несколько советов. Его тревога за будущее Экштейна касалась многих вещей и, кроме заботы об одежде, которая непременно поистреплется в пути (предусмотрительный Эскадо оставил в подарок иглы, шило и крепкие шелковые нитки), включала в себя такие наставления, как ловля ящериц в случае голода и безопасное добывание меда, который местные пчелы прятали в дуплах квебрахо.

Благодаря помощи сразу нескольких сильных мужчин скорость продвижения по сельве ощутимо выросла. Но, радуясь слаженной работе мускулистых ичико, общение с которыми сводилось к улыбкам и подмигиванию, Александр Георгиевич не мог не признаться себе: он скучал по маленькому заботливому парагвайцу, к беседам с которым так привык за эти дни.

Путешествие к озеру продолжилось теперь вдоль ручья. Таинственный мистер Фриман по-прежнему следовал в арьергарде и постоянно куда-то исчезал. Однако даже не особо жалующий британцев Алебук вынужден был признать: демонстративная независимость этого джентльмена по большому счету никому не мешала. Вечером Фриман всегда находил путь к расположившемуся на ночлег лагерю, доставляя к общему котлу добытых им мускусных уток или пекари, которых индейские женщины обмазывали глиной и целиком запекали на углях.

Серебряков продолжал заведовать мулами. Время от времени есаул очищал ветошью их покрытые слипшейся мошкой бока и натирал особой мазью даже самую незначительную потертость. Он сам снимал во время стоянок с дымящихся спин ящики и мешки, сам навьючивал животных и, кроме того, взял на себя хлопотную обязанность обеспечивать мулов водой, для чего по многу раз спускался с ведром к ручью, рискуя при этом наступить на змею. Каждый вечер и каждое утро, отойдя чуть в сторону от лагеря, казак неторопливо, с толком и с расстановкой, молился, призывая на помощь экспедиции целый сонм святых и приковывая к себе любопытные взгляды индейцев.

Экштейн по-прежнему замолкал, стоило только бородачу примоститься рядом. Попытавшись пару раз свести обоих в разговоре на нейтральные темы, Иван Тимофеевич оставил это занятие, так как ни молодой человек, ни Серебряков не горели желанием общаться. Приходилось беседовать и с тем, и с другим по отдельности. Если Экштейн легко поддавался на милые провокации Беляева, каждый раз начинавшиеся с воспоминаний, то Василий Федорович не особо очаровывался его талантом вести задушевные разговоры. Первым же вечером после прихода чимакоко есаул сурово выговорил начальнику экспедиции:

– Что же вы, сокол ясный, не соизволили предупредить, что заявятся нехристи? Сюрпризец решили устроить? А если бы англичанин пальнул, не разобравшись?

Беляев смущенно пощипывал бородку.

– Ты уж прости меня, Василий Федорович. И на старуху бывает проруха. Обещаю впредь ставить в известность. И все-таки какие у вас были лица!

– Хорошо сейчас смеяться, Иван Тимофеевич, – с укоризной отвечал нахлебавшийся жизненного лиха есаул. – А что, если бы нашего юного республиканца кондрашка хватила? И так прибежал белее снега: «Морос! Морос!» Револьвер потерял. Тоже мне, Аника-воин…

Слышавшему диалог Экштейну кровь бросилась в голову. Впрочем, отвлечься от ощущения позора ему удалось довольно быстро. Женщины хлопотали возле костра, и вместе с ними вертелась улыбчивая дочь вождя. Лейтенант записал в дневнике: «Это – любовь. Черные глаза Киане. Чем не цыганка? Счастье, что в отличие от своих собратьев она, как и ее отец, знает испанский – нам есть о чем говорить. Сегодня смотрели в лунное небо, слышали уханье филинов и хохот птицы чаха. Киане сказала мне, что птица чаха – хранительница вод. Чаха словно наша Сирин – с лицом прекрасной женщины и длинными волосами. Значит, мы на верном пути. Когда в глубине сельвы рычит ягуар, Киане невольно прижимается ко мне своим смуглым телом, и я чувствую – ее сердце трепещет. Мое сердце тоже трепещет. Во время перехода женщины идут сзади, и если долго я не вижу ее, становится тоскливо… но зато какая радость вечером встретиться глазами, а затем сидеть рядом и ощущать друг друга…»