[1421]
Леви несколько раз говорил, что смерть Лоренцо наступила в результате самоубийства. Он никогда этого не писал, но не раз подчеркивал в разных интервью 1980-х годов, незадолго до собственной смерти (и тоже суицида[1422]) в 1987 году. Если так, то «его» Дон Кихот стал еще одним из как минимум 11 самоубийц, с которыми Леви был близко знаком[1423]. Среди них — преподаватель немецкого из Института имени Гёте, Ханс-Дитер Энгерт[1424], о котором тепло вспоминает мой отец.
Под конец жизни Леви все чаще повторял, что смерть Лоренцо не была случайностью. Примо будто пытался защититься от самого себя — не «подправляя» и не сглаживая, а конкретизируя и разъясняя события прошлого[1425]. В 1978 году Леви ограничился замечанием, что Лоренцо «умер больным туберкулезом и несчастным»[1426]. А через три года, в «Возвращении Лоренцо», он уже явно придерживался версии суицида. «Он был тверд и последователен; не будучи узником концлагеря, он умер от болезни вернувшихся» — так оканчивается рассказ[1427].
Почти этими же словами с легкими вариациями Леви и в других случаях[1428] говорил о смерти своего друга, все сильнее упирая на суицид. В одном интервью 1983 года он привел такой диалог: «И тем, кто, как и я, говорил ему: “Почему ты себя убиваешь?” — он отвечал: “Да, я убиваю себя”. Он умер от туберкулеза, но потому, что напивался и засыпал на улице, — он не хотел больше жить. Может быть, из-за того, что он повидал… Тяжело по-настоящему понять, что было на уме у этого одинокого человека»[1429].
В другом интервью, двумя годами позднее, в 1985-м, Леви сказал: «Он боялся мира. Увиденное в Аушвице — то, как люди умирали словно мухи, — сделало его несчастным. Он не был евреем и не был заключенным. Но он был очень чувствительным. <…> Он умер от алкоголя и туберкулеза. Да. Это было настоящим саморазрушением»[1430].
Можно ли считать смерть Пероне добровольным уходом из жизни? По словам Примо, в этом нет сомнений. Размышления Леви в «Канувших и спасенных» (книге, над которой он работал в конце 1970-х — середине 1980-х) относятся к депортированным, к евреям, к заключенным, но, думаю, в некотором смысле описывают и произошедшее с Лоренцо.
Мысль, что «для борьбы с поглотившей его системой [человек] не сделал ничего или сделал слишком мало»[1431], после освобождения[1432] стала причиной множества смертей; «в большинстве случаев мысль о сведении счетов с жизнью рождается из-за чувства вины»[1433], хотя на самом деле ее нет[1434]. Но есть ли вообще возможность остановить столь радикальное и прилипчивое — абсолютное — зло?!
Стыд, «особенно перед теми немногими, кто мог и имел мужество бороться»[1435], [1436], «возвращается “потом”: и ты мог, и ты должен был»[1437], [1438]. Но те, кого Леви назвал бы «праведниками среди нас», проживали нечто, раздирающее их на части.
Самые праведные из нас — а таких было не меньше и не больше, чем в любом человеческом сообществе, — испытывали муки совести, боль, стыд за вину, которая лежала на других, не на них, но к которой они считали себя причастными, поскольку понимали: происходящее вокруг них, при них и в них — неотвратимо. Его никогда уже не смыть, оно доказывает, что человеческий род, человек, а значит, и мы потенциально способны создавать неисчислимое количество горя, и это горе — единственная сила, которая вырастает из ничего, сама по себе, без усилий. Достаточно лишь не видеть, не слышать, не делать[1439], [1440].
«Стыд за мир», такой же, как и другой, несправедливый, но беспощадный — перед самим собой, мог подтолкнуть к самоубийству. Однако нам стоит быть осторожными с выводами. Самые известные слова Леви на эту тему широко разлетелись после его трагической смерти[1441]. Он написал их по случаю кончины Жана Амери[1442] (настоящее имя Ганс Майер) — австрийского партизана еврейского происхождения, депортированного в Аушвиц и в 1978 году со второй попытки[1443] покончившего с собой.
В статье в La Stampa Леви настаивал на сложности восприятия такого поступка: «Особенно трудно понять причины суицида, поскольку сам человек не осознает их или говорит о них искаженно»[1444]. В «Канувших и спасенных», рассказывая об Амери, Леви пишет, что все самоубийцы пускаются в пространные «объяснения»[1445]. Но кажется, что он имеет в виду и Лоренцо: «Кто “меряется силой” со всем миром, тот возвращает себе попранное достоинство, но платит за это слишком высокую цену, потому что уверен в своем поражении»[1446], [1447].
Можно ли приравнять «падение» Лоренцо, ускоренное злоупотреблением спиртным, к желанию «поднять на себя руку», цитируя опубликованную в 1976 году книгу Амери — через два года после первой неудавшейся суицидальной попытки и за два года до успешной второй?[1448]
Предположительно, мне удалось найти вероятный ответ на этот болезненный вопрос во внушительном томе Томаса Махо «Кому принадлежит моя жизнь? Самоубийство в современном мире» (A chi appartiene la mia vita? Il suicidio nella modernita). Книгу мне порекомендовал Марко Бельполити, редактор произведений Леви.
Количество суицидов стало увеличиваться еще в XIX веке — с началом индустриализации, ростом бедности, повышением стоимости жизни, распространением алкоголизма и туберкулеза. В той или иной степени все перечисленное имеет отношение и к Такка. Современные данные показывают рост самоубийств именно среди «побежденных» — при окончании таких конфликтов, как Вторая мировая война. Лоренцо был именно таким побежденным.
Для меня оказалось открытием, что еще в 1976 году философ Вильгельм Камлах[1449] апеллировал к общественному признанию «права на собственную смерть». А Махо писал: «Суицид, оправданный возрастом, одиночеством, неизлечимой болезнью или тяжело переносимой болью, сегодня в целом принимается обществом, и пассивная эвтаназия разрешена почти во всех европейских странах[1450]». И подытоживал, прежде чем углубиться в специфическую тему мученичества и «политического суицида»: «Самоубийство как форма политического протеста — это в некотором смысле аналог мученичества». Махо сравнивал «живые факелы» 1960-х годов с отказом от еды как со «своеобразным внутренним медленным сгоранием». Эти слова автор поместил в более широкий контекст «культуры радикального отказа»[1451].
У меня на мгновение как будто даже получилось хотя бы частично понять причину, по которой Лоренцо «не хотелось больше жить» (фраза годами звучала в моей голове). Почему он отказался от мира и обрек себя на медленное и неумолимое умирание? Примо написал об этом в «Лилит», размышляя над непреодолимым желанием своего друга «уйти из мира».
Леви часто цитировал «Тевье-молочника» Шолом-Алейхема[1452] — muradur из Фоссано тоже был «человек… простой»[1453], но имел представление, «для чего живет человек»[1454], [1455].
Он бился изо всех сил, но в отчаянном жесте протеста более или менее осознанно решил уйти из жизни.
В «Канувших и спасенных» — «духовном завещании»[1456], которое он сам называл «моральной книгой»[1457], в «шедевре саморефлексии»[1458] (как выразился Бельполити), — в главе «Серая зона» Леви пишет: «Дьявольский порядок, созданный национал-социализмом, чудовищная коррупционная власть, от которой трудно было уберечься; она принижала своих жертв, делала их похожими на себя, превращала в сообщников, крупных и мелких. Чтобы противостоять ей, нужно было иметь очень твердые моральные устои»[1459], [1460].
И далее: «Путь привилегированных наверх (не только в лагере, но и в любом человеческом сообществе) — явление удручающее, но неизбежное; привилегированных нет только в утопиях. Долг каждого порядочного человека — вести войну с незаслуженными привилегиями, но не стоит забывать, что война эта бесконечна»[1461], [1462].
«Лагерь оказался жестокой лабораторией»[1463], [1464], и, несмотря на то что правда была на стороне Лоренцо, он оказался раздавлен. Лейтмотивом жизни (а не только творчества) Примо Леви[1465] была драма «праведника, угнетаемого несправедливостью». Неслучайно он открыл антологию «В поисках корней» библейской притчей об Иове[1466], которую считал фундаментальной историей. Сюжет присутствует как в еврейской, так и в христианской Библии и является архетипом «справедливости».
По словам Леви, эта история, «великолепная и ужасная, вмещает в себя вопросы всех времен, на которые человек до сих пор не нашел ответов, но будет искать их всегда, потому что они нужны ему, чтобы жить, чтобы понять самого себя и мир».
Иов — праведник, страдающий от несправедливости. Он жертва жестокого пари между Сатаной и Богом: что сделает Иов, благочестивый, здоровый, богатый и счастливый, если забрать у него сначала богатства, потом семью, а затем и здоровье? И вот Иов, праведник, ставший подопытным, ведет себя так, как сделал бы каждый из нас: сначала склоняет голову и благословляет Господа («неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?»), но потом его убеждения подвергаются испытаниям. Бедный, лишенный детей, покрытый язвами, он сидит среди мусора, почесываясь черепком, и препирается с Богом[1467].
В рассказе «Кулак Ренцо» (Il pugno di Renzo) из сборника «Чужое ремесло» Леви раскрывает, над чем бьются праведники, подобные Иову, — они пытаются разгадать «причину зла»[1468]. Они не принимают страдание и приходят к отрицанию Бога[1469], настаивал он в одном из интервью. Рассуждения и аргументы Леви всегда касались человечности, даже когда отстранялись от темы веры.
В лагере «праведный человек вел себя как праведник», говорил он в другом интервью. Примо в любой ситуации оставался сильным духом и верным своим моральным принципам, как писал Итало Кальвино[1470] в рецензии на работу Леви «В поисках корней»[1471]. В запутанном и непостижимом мире, где все человеческие качества «проступают», как во время проявки фотографий, это было просто[1472]. Все становится ясным: в обширном наборе «персонажей»[1473], которые представил Аушвиц[1474], Лоренцо проявил себя кристально чистым: он, как сова, комфортно чувствовал себя в темные времена и неуверенно — при свете дня[1475]. Но какой ценой ему это далось!
Мы видели отчаяние, которое проступало между строк в его письмах к Леви. Для наглядности процитирую начало «Передышки», написанное, скорее всего, еще в 1947 году[1476]: четверо русских солдат осматривают то, что осталось от лагеря, — они «растерянно уставились на груду разлагающихся трупов, на разрушенные бараки, на нас, живых»[1477], [1478].
Они не сказали нам ни слова, не улыбнулись в знак приветствия; скорее не сочувствие, а смущенная сдержанность запечатала их губы, приковала их взгляды к зрелищу смерти. Нам было хорошо знакомо это чувство, мы испытывали его после селекций, всякий раз, когда на наших глазах унижали других и когда мы сами подвергались унижению; имя этому чувству было стыд, тот самый стыд, которого не ведали немцы, но который испытывает честный человек за чужую вину, мучаясь, что она существует, что она стала неотъемлемой частью порядка вещей и его добрая воля — ничто или слишком мало, чтобы что-то изменить.
Вот почему и для нас час освобождения пробил скорбно и глухо, наполнив сердца не только радостью, но и болью и мучительным стыдом, из-за которого хотелось поскорей смыть с совести грязное пятно, вытравить его из памяти. Нестихающая боль напоминала, что это невозможно, ибо нет и не может больше быть такой доброты и такой чистоты, которые позволили бы нам забыть прошлое. След от нанесенного оскорбления останется навсегда — в памяти тех, кто это пережил, в местах, где это случилось, в написанных нами свидетельствах[1479], [1480].
Такка был по-настоящему справедливым человеком, потому полностью сознавал огромную вину, которую уже ничто не могло загладить. Леви, будучи человеком нерелигиозным, не раз в шутку называл его «святым Антонио» и однажды в 1981 году описал «как спасителя, ниспосланного ему с небес»[1481].
В интервью The Paris Review, опубликованном уже после смерти Леви, он назвал Лоренцо «настоящим святым»[1482]. Но еще раньше, в 1975-м, за шесть лет до выхода «Возвращения Лоренцо», Леви уже говорил о его «святости» с Коррадо Стаджьяно. Интервью вышло в газете Il Giorno 4 мая 1975 года. На вопрос «Каковы правила выживания в лагере?» Примо ответил так:
Существует некая полемика между мной и читателями моей книги. Они считают, что я выжил благодаря своей способности к самоконтролю и моральной силе. Эти качества, несомненно, способствовали моему спасению, но процентов на десять. На самом же деле я спасся благодаря своему здоровью (мой вес был 48 килограммов, при освобождении — 42), тренировкам на выносливость (в горах и на велосипеде) и потому, что меня допустили к работе в химической лаборатории, а главное — благодаря помощи Лоренцо, каменщика из Фоссано. Он был простым человеком, святым, ему казалось очевидным, что надо помогать тем, кто страдает, не извлекая из этого никакой выгоды. Сам же он впоследствии не пожелал быть спасенным и умер в 1950 году[1483].
В тексте мы видим неточность в датах — Примо на два года сместил смерть своего друга. В 1986-м, незадолго до собственной гибели, в разговоре с Розенфельдом Леви повторил и усугубил ошибку (по крайней мере, так может показаться): «Он не хотел жить и поэтому умер в 1947 году. Он был одиноким человеком. На мой взгляд, не будучи верующим, он тем не менее был святым»[1484]. В последние 12 лет Примо не раз называл неверную дату смерти своего друга — отстоящую от подлинной на два, а то и на все пять лет.
Вряд ли Леви плохо помнил события собственной жизни второй половины 1940-х: в это время вышло первое издание «Человек ли это?», он женился и родилась Лиза Лоренца. Единственное объяснение ошибок — промах редакторов. Когда Примо писал о Лоренцо, он всегда «самым внимательным образом» относился к фактам, как отмечает литературный критик Доменико Скарпа.
У нас не осталось аудиозаписи, чтобы сравнить ее с печатным текстом[1485]. Конечно же, как и в случае любого интервью, слова Леви прошли через фильтр: следует по-разному относиться к написанному им собственноручно, к тому, что он говорил, и к тому, что предполагаем мы[1486].
Тем не менее складывается впечатление, что Лоренцо был приговорен уже в 1947–1948 годах (это подтверждают отправленные им письма).
Святой, обреченный на мученичество.
Для Леви в те годы все только начиналось. Через несколько недель после смерти Лоренцо, 16 июля 1952 года, один из редакторов Einaudi вернулся к обсуждению книги «Человек ли это?». Еще через три года наконец-то был подписан контракт[1487]. Книга вышла 9 мая 1958 года[1488], когда второму ребенку Леви, сыну Ренцо, был уже почти год — мальчик родился в июле 1957-го.
Между первым и вторым изданием «Человек ли это?» Леви и Лоренцо виделись множество раз. Однако Примо решил не менять ни запятой в истории о том, что случилось с его другом в Аушвице[1489]. Книгу перевели на несколько языков; на немецком она — Ist das ein Mensch? — вышла в 1961 году[1490]. В апреле 1963 года появилось продолжение первого романа — «Передышка».
«Человек ли это?» постоянно допечатывалась, превращаясь в одну из самых читаемых послевоенных книг и подтверждая все возрастающую популярность Леви в Италии[1491]. Так начался его путь «свидетеля»[1492] — своеобразного «гуру» памяти. Сам он это звание, конечно же, никогда не принимал[1493].
В 1960-х Примо продолжал ездить в Фоссано к родственниками Лоренцо[1494]. Он не забывал их и позже: 18 сентября 1979 года, узнав о смерти Джованны, Леви написал трогательное письмо ее дочери Эмме.
Дорогая синьора.
Я очень хорошо помню Вашу мать, к которой я много раз обращался, чтобы получить новости о Лоренцо и поддерживать с ним связь. Мне очень жаль узнать, что ее больше нет и что она так много страдала, и я разделяю Ваше горе. Когда любишь человека, его уход всегда кажется большой несправедливостью. Спасибо Вам за то, что написали мне: я никогда не забывал Лоренцо и, если буду неподалеку, наведаюсь поприветствовать его там, где он покоится рядом со своими братьями[1495].
В 1980-х американский перевод «Периодической системы» вызывал «взрыв интереса»[1496], и Леви стал писателем мирового уровня[1497] («Человек ли это?» к 1985 году была переведена уже на девять языков, и в одной только Италии продали более полумиллиона экземпляров[1498]). Ходили слухи, что Леви может быть номинирован на Нобелевскую премию по литературе[1499]. Он стал всемирно известен именно в те годы, когда вновь принялся размышлять над своим «спасением»[1500].
Мы видели, как много раз он возвращался к истории Лоренцо: в театральной постановке «Человек ли это?» 1966/67 года, где muradur буквально оживает; в «Возвращении Лоренцо» в 1981-м; наконец, в «Канувших и спасенных» в 1986-м. И это не считая множества интервью (особенно в 1980-х), в которых Леви добавлял кусочки мозаики, обрывки фраз, недостающие детали о «каменщике, который приносил мне еду»[1501].
Этого «человека на краю» Леви называл также «анархистом»[1502] — практически в ломброзианских[1503] терминах[1504]. Предполагалось, что Лоренцо был из «огнеупорного материала» — из тех, кто не склоняет голову перед несправедливостью[1505]. И как следствие — действует.
Энджер добавила к документам для Яд Вашем фрагмент интервью Розенфельду. Примо сказал, что Лоренцо помогал «другим двум или трем заключенным — не итальянцам; один из них был французом, другой — поляком и так далее»[1506]. В момент, когда интервью записывалось, Леви был уже известным писателем и сознавал это. Жить ему оставалось недолго: 11 апреля 1987 года он упал в лестничный пролет своего дома по адресу Корсо-Ре-Умберто в Турине.
В последующие десятилетия его слава только росла: в 2015 году вышло полное собрание сочинений (The Complete Works of Primo Levi) под редакцией переводчицы Энн Голдштейн. Она сделала Леви первым итальянским автором, все работы которого были переведены на английский язык[1507].
Как заметил Томсон в переиздании биографии писателя к 100-летию со дня рождения, за несколько лет до смерти Леви в прямом смысле слова стал звездой: в его честь назвали астероид Примолеви[1508] (пишется слитно)[1509].
До последних дней бывший узник Аушвица задавался вопросом, почему выжил именно он. Математически вывести формулу, конечно, невозможно. Но, подбирая соотношение разных обстоятельств, Леви настаивал: чтобы остаться в живых в лагере, важна «комбинация» из трех факторов — удачи, проворства и умения идти по головам.
Лоренцо дал этому свое объяснение. Он помог Примо оказаться среди везучих и шустрых, не вынуждая осуждать себя, — его «участие в вине» оказалось минимальным. И это благодаря встрече с ним, Лоренцо. Так уж случилось. Везение, черт побери, просто везение! Фраза, с которой начинается «Человек ли это?»: «Мне повезло».
Удачу некоторые называют «Провидением».
Я впервые подумал, что 15 страниц[1510] — это совсем не много, когда литературный критик Доменико Скарпа сказал на торжестве по случаю 100-летия Леви (в октябре 2019 года), что общий объем написанного им составляет примерно 4300 страниц[1511].
Тремя месяцами ранее я получил папку с делом Лоренцо из Яд Вашем и подумывал написать его биографию. Как сказал Скарпа, в отличие от Леви, мы не знаем о каменщике почти ничего[1512]. Теперь это уже не так. Я изначально предполагал, что в этой истории будет куда больше белых пятен, чем оказалось на самом деле. Однако материала, который уже тогда был у меня в руках, для начала было вполне достаточно.
И все же без ответа остался вопрос: почему дело Лоренцо не попало в Яд Вашем раньше, в 60–80-х годах прошлого века — до того, как историей заинтересовалась Кэрол Энджер? Она начала упорно собирать материал в 1995-м, чтобы представить кандидатуру Лоренцо на присвоение звания праведника народов мира. Это удалось сделать в 1998-м во многом и благодаря помощи семьи Перроне[1513], а также Бьянки Гвидетти Серра[1514], Жана Pikolo Самуэля[1515] и Ренцо Леви[1516].
Фамилия Лоренцо — с одной или двумя «р» — нигде не упоминалась вплоть до 1960-х годов. Леви публично произнес ее лишь в 1970-х, а в текстах стал указывать с 1980-х. В местной газете Il Popolo Fossanese[1517] о Лоренцо впервые написали в 1963 году (я узнал это через Яд Вашем) — в город приехал Примо Леви, ставший по-настоящему знаменитым после выхода «Передышки», и его друга тоже упомянули в посвященной событию статье.
В следующий раз фамилия Лоренцо возникла только через три года — в журнале Famiglia Cristiana, написавшем о творчестве Леви[1518]; затем — в 1973 году в книге «Приглашение к чтению Примо Леви» (Invito alla lettura di Primo Levi) его «первого биографа» Фиоры Винченти[1519]. С разрешения Леви автор указала фамилию фоссанского muradur[1520]. Это вехи, но они не проливают свет на жизнь и поступки Лоренцо.
В статье «Имена и легенды белки» (Nomi e leggende dello scoiattolo; La Stampa, 1980[1521]) Леви впервые сам раскрыл фамилию Лоренцо — как будто оставил подсказку для восстановления его биографии. И лишь в 1985 году в интервью Джорджио Бокка — в год, когда вышел сборник «Чужое ремесло» с рассказом «Белка», — стало очевидно, что сообщил он тогда именно о Лоренцо[1522].
Когда Леви открыто заговорил о нем, то сам уже был в депрессии[1523] — один «глупый кризис» следовал за другим[1524]. Рассказ «Последнее Рождество войны» был издан 27 марта 1984 года, а в декабре 1986 года его напечатал журнал Triangolo Rosso (издается ANED[1525], [1526]). Через четыре месяца Леви покончил с собой.
«Последнее Рождество войны» — рассказ о том, как Леви через цепочку друзей, «последним звеном» в которой был Лоренцо Перроне, получил посылку от матери. В этом произведении и еще в рассказе «Белка»[1527] — только в двух местах — автор указал фамилию своего спасителя, напомнив, что упоминал его в «Человек ли это?» и в «Лилит». Конец его жизни Примо описал как «мучительный»[1528].
О внешности Лоренцо мы можем судить по немногочисленным фотографиям. Одна из них была найдена в 1970-х или 1960-х годах; возможно, это ее поместили на первое надгробие. На снимке — бравый стрелок-берсальер. Фото было впервые опубликовано по инициативе мэра Манфреди в 1992–1993 годах, но тогда стало известно только местным[1529].
Вторую фотографию племянница Лоренцо Эмма отдала Кэрол Энджер в 1990-х[1530]. Примерно тогда же (в октябре 1992-го) местный библиотекарь Джованни Менарди разрешил Иану Томсону использовать первое фото[1531]. В 1998 году Лоренцо было присвоено звание праведника народов мира, а в 2002-м вышли две биографии Леви, написанные Кэрол Энджер и Ианом Томсоном, и обе фотографии стали часто публиковаться; с появлением интернета их может найти любой желающий.
Манфреди говорил, что в 1990-х несколько иностранных журналистов и документалистов хотели написать книгу или снять фильм[1532] по истории Лоренцо, но, насколько мне известно, за последующие 30 лет ничего о muradur из Бурге так и не вышло.
Маловероятно, что без фото и фамилии другие бывшие рабы могли бы «узнать» в герое произведений Леви человека, который им помогал. Я пытался разыскать кого-нибудь из последних выживших, хотя, по самым скромным подсчетам, им должно быть уже около 100 лет. Я не нашел ничего, кроме письма в газету — якобы от имени еще одного заключенного, спасенного Лоренцо: чтобы рассказать «тем, кто не был там, и тем, кто там был, но не замечал, что происходило в те годы» и «чтобы не забывать того, кто дал нам маленькую надежду своей внутренней силой — Лоренцо Перроне»[1533]. Конечно же, это письмо было придумано — его сочинили школьники.
Я готов утверждать, что мы никогда не узнаем, кому еще помог Такка. А ведь другие люди наверняка были — он же не раз говорил: «Мы приходим в этот мир, чтобы делать добро, а не чтобы хвалиться им»[1534].
Дома по улице — via — Микелини, в котором Лоренцо прожил почти всю жизнь, больше нет. Его снесли, так как он «находился в жалком состоянии», сказал руководивший работами архитектор Клаудио Мана[1535]. Та же участь постигла и казарму Умберто I, которая затеняла улицу. «Здесь наконец-то появилась настоящая площадь — piazza», — говорит архитектор Сильвио Пальеро.
Он местный, родился в 1955 году и рос неподалеку. Мне не удается удержаться от улыбки, когда он вспоминает: в 1960-х, если футбольный мяч попадал во двор Перроне, то обратно вылетал уже изрезанным[1536]. Похоже, это было делом рук так и оставшейся незамужней решительной Катерины, которую соседи отчего-то называли Ниной.
Площадь неподалеку от дома, где жил Лоренцо с братьями и сестрами, теперь носит имя писателя и партизана Беппе Фенольо[1537]. В 1997 году по инициативе мэра Манфреди здесь поставили памятник — мельничный жернов — с лирической надписью на камне рядом. Она заставляет вспомнить Лоренцо (Macina la ruota della storia / Macina la fatica operaia — «Он шлифует колесо истории, / Он шлифует рабочую усталость»[1538], [1539]). В июне 2021 года в нескольких десятках метров от места, где жил muradur, установили памятную табличку в честь «доблестного гарибальдийца» Джузеппе Валле, 14-летнего участника Экспедиции Тысячи[1540] — почти за полвека до рождения Такка.
Здание, где находился «Пигер», теперь тоже перестроено, как и многие дома в исторической части Бурге. Фирмы, в которых работал Лоренцо — и та, что привезла его в Буну, и последняя, в которую он там нанялся, — несколько десятилетий назад закрылись. Даже туберкулезное отделение, где он умер, снесли более полувека назад, в 1970 году[1541] — еще раньше, чем дом на улице Микелини.
От Буны сегодня тоже почти ничего не осталось. В 1947 году выжившие в Аушвице решили превратить в музей Аушвиц I и Аушвиц II — Биркенау, не затрагивая остальные территории — почти 50 подлагерей, склады немецких предприятий и сам лагерь Моновиц[1542]. От тех времен остались два памятника и химический завод[1543], который тогда же был немедленно переименован в Zakłady Chemiczne[1544]. В начале 2000-х он стал крупнейшим в Европе предприятием по производству синтетического каучука[1545]. Территория Моновица теперь застроена.
Следы нашего пребывания на этой земле рассеиваются и исчезают — такова судьба. В книге «Конца нет. Сберечь память об Аушвице» (Non c’e una fine. Trasmettere la memoria di Auschwitz) директор музея Аушвиц-Биркенау Петр Цивински пишет о попытке сохранить и показать следующим поколениям место, где «ничто не имеет более разрушительного эффекта, чем ход времени»[1546].
Я спрашивал Цивински, почему все 70 лет после смерти Лоренцо о нем так мало говорилось? Ведь Примо Леви, один из величайших свидетелей XX века, написал о нем сотни строк и десятки страниц, произнес тысячи слов. Мне кажется, общественность уделяла ему так мало внимания, потому что он был бедняком, Такка, простым Лоренцо — а не человеком в вицмундире, дипломатом, промышленником или кем-то еще с достойным положением. Эта история дошла до нас лишь благодаря Леви.
Цивински, прекрасно сознающий важность конкретных действий[1547], мне ответил, что «память немного похожа на нашу историю, она строится на рассказах о персонажах-символах, и в ней обычно не остаются те, кто не достиг воображаемого пантеона». Петр согласился со мной: «Примо Леви правильно поступил, что рассказал историю Лоренцо, сделав ее частью истории Холокоста, которая больше не будет неизвестной, анонимной, забытой». От себя добавлю: Лоренцо достоин войти в пантеон.
Цивински считает, что сотни тысяч людей, депортированных в Аушвиц, обречены на вечную неизвестность: от их историй «остается лишь одна туфля, ключ, ложка или чемодан. Или даже меньше. Иногда только номер транспорта, который привез заключенного». «Память Шоа, — замечает директор музея, — это непрекращающийся крик и в то же время тяжелое молчание. Такой она должна остаться навсегда»[1548].
Человечеству нужны были сотни тысяч Лоренцо, чтобы не допустить ни этого крика, ни этого молчания, — но их не нашлось. Именно поэтому его история, такая искренняя и настолько символичная, должна звучать снова и снова. Это вечное напоминание, которое не должно кануть в Лету.
Я снова думаю о слезах режиссера Антонио Марторелло, увидевшего письма Лоренцо другу Примо. Они были посланы после возвращения домой и внезапно появились из ниоткуда в 2022 году. Мне приходят на ум слова Самуэля Салери: «Лоренцо — это добро, которое существует. Существует, но не побеждает»[1549].
В истории его жизни и смерти скрыто «послание» для всех нас: «Общество, которое не замечает страданий, находится в большой опасности». Это сказал Ян Броккен, когда мы говорили о Лоренцо. А потом добавил: «Спасти одну жизнь равносильно спасению мира»[1550].
Об этом же написал и Давид Гроссман[1551]. Встретив заключенного № 174 517, Лоренцо «увидел в нем человека, не стал сотрудничать с теми, кто хотел лишить его человеческого облика, и таким образом спас ему жизнь, не меньше. Каким простым и великим был его поступок», таким же смелым было и «его героическое восстание против машины уничтожения и унижения». Посмотрев на Леви, «как смотрят на человека», Лоренцо смог переломить «естественный ход вещей в том перевернутом мире, где он находился»[1552].
Чезаре Бермани сказал в один из дней, который мы провели вместе в его огромной библиотеке: «Такие случаи, как этот, меняют историю и то, как мы ее творим»[1553].
Я спросил у Томсона и Энджер, что им запомнилось больше всего, какие впечатления оставил Лоренцо в их сердцах и памяти, — ведь они посвятили творчеству Леви десятилетия. Томсон вернулся к истории Лоренцо в 2022 году по случаю Дня памяти[1554]. Сентиментальная статья «Писатель и каменщик. Как Примо Леви выжил в Аушвице» (Lo scrittore e il muratore. Come Primo Levi sopravvisse ad Auschwitz) вышла в еженедельнике The Tablet[1555]. Автор утверждает, что сегодня некоторые жители Фоссано хотят, чтобы Лоренцо был канонизирован[1556].
Мне Томсон сказал так: «С одной стороны, Лоренцо стал для Леви судьбоносной фигурой — помог ему выжить в лагере, впоследствии свидетельствовать и писать, превратившись в один из краеугольных камней культуры XX века»[1557]. С другой стороны, Лоренцо — яркий представитель того, что англичане называют cultura contadina («крестьянская культура»): с типичным, присущим людям низших классов «взглядом на мир», но с твердой «моралью». Тот, кто ощутил, каково это — быть «последним», поднимается даже в архетипе «крестьянского» мира: почти исчезнувшая[1558] фигура со своими ценностями.
Я вспомнил, что ровно два года назад Лука Бедино, сотрудник исторического архива Фоссано, сказал: доброта Лоренцо была врожденной, не искусственно выработанной — «искренней, спонтанной, молниеносной»[1559]. Бедино пристально следил за моими попытками писать биографию Лоренцо — а это вначале мне самому казалось почти невозможным. Я, конечно же, подумал о доне Ленте — Томсон именно его имел в виду, когда говорил о желающих видеть Лоренцо канонизированным.
В религиозным смысле эта история тоже важна[1560]. Мне кажется, она замыкает жизненный круг muradur: крещеного — но неверующего; соборовавшегося — но панихида была гражданская; прощание прошло в храме (в церкви Сан-Джорджио), а похороны — по светскому обряду. Но от этого сакральный смысл слов его друга Леви[1561], безбожника, как и он сам, в звенящей тишине становится только еще более символичным. Белый свитер, который Леви надел на похороны; скупые слова и слезы — Леви был из «стойких»[1562] мужчин, которые, отвернувшись, не стыдятся заплакать[1563]. Возможно, так Лоренцо снова спас его — уже в последний раз.
Примо редко употреблял слово «святой», чаще настаивая на неоднозначности человеческих поступков[1564]. Среди немногих, кого он называл santo, был Лоренцо. Можно ли сказать, что его история оказалась стержнем рассуждений о каждом из нас? Что фигура Лоренцо безупречна (это слово точно не понравилось бы Леви[1565]) — в противовес «серости», поражающей наши души?
«Возможно, слова значат не так уж и много, но они никуда не деваются, — писала Энджер 20 лет назад в биографии Леви. — Невозможно оживить человека на бумаге, но это единственное место, где он может продолжать жить»[1566]. Достаточно ли этого? Выдержат ли слова испытание временем? Конечно же да.
Поэтому я прошу Энджер, благодаря которой мои изыскания стали возможными, вернуться к «центральному» образу — к тому, кто посвятил жизнь «исследованию человечности»[1567], кто искал ответ, «что есть человек?»[1568]. Энджер подтвердила мое предположение: «Лоренцо — ключевая фигура» в понимании Примо Леви и его произведений.
Как мы знаем, Леви искал «человеческое в обычных людях и нашел у них глубокую человечность». Не многим удалось выйти оттуда, не потеряв себя, — вот что напомнила мне Энджер. Даже смахнув флер легенды, которым друг Примо окутал Лоренцо, можно утверждать: он был именно таким. Биограф подобралась к сути, и я полностью согласен с выводом: отвечая на вопрос всей жизни, именно о Лоренцо Леви говорит: «Это — человек»[1569].
Упустил ли я какие-то факты из биографии Лоренцо? Наверняка, и это естественно. Я начал разматывать клубок слишком поздно — так уж вышло. Когда я мальчишкой ходил с отцом в кино на «Перемирие», Энджер и Томсон уже пядь за пядью прочесывали Фоссано и окрестности в поисках свидетельств жизни Лоренцо — сохраняли их, обрабатывали и архивировали.
Время неумолимо, оно унесло большую часть известных и неизвестных нам очевидцев жизни Лоренцо, в том числе и мэра Манфреди — он умер в 2005 году. Остались племянник Беппе, подаривший мне великолепное свидетельство в 2020 году, и племянница Эмма, которая испугалась Лоренцо, когда он вернулся, — я встретился с ней летом 2022 года и сказал, что книга наконец-то закончена. Эмма, с любовью хранящая свидетельство Яд Вашем, подарила мне еще одно воспоминание о Лоренцо — наверно, лучшее из всех. Я с трудом пытаюсь избавиться от комка в горле.
Когда Лоренцо вернулся, Эмме было почти 7 лет, а когда он умер, ей исполнилось 14. Она помнит его, «наверное, самым красивым» из всех своих дядей и рассказывает про «четыре ноги»: Лоренцо уводил ее в остерию (конечно же, в «Пигер»), скрывая под своей накидкой, и из-под нее торчали только ноги. В заведении он заказывал себе красное вино, а племяннице — лимонад. Бабушка Джованна или тетушка Нина, растившие Эмму в Бурге, приходили ее искать — «Пигер» совсем не подходящее место для маленькой девочки[1570].
Она обожала своего дядю, а он — ее, и, как только получалось, они снова украдкой отправлялись вместе в остерию. Кто знает, о чем говорили Такка и маленькая Эмма, которой сейчас 85 лет? У нее и сегодня ясные глаза и уверенный взгляд. Я невольно вспоминаю слово, которым она описывает дядю: «незабвенный»[1571].
Со смерти Лоренцо прошло уже больше 70 лет. С момента, когда он появился на свет, — более века. В 2019 году я с блокнотом в руках посетил множество мероприятий по случаю 100-летия Леви — в поисках неизвестных мне свидетельств о химике и писателе и его «друге Лоренцо».
Тогда я и встретил его детей — Лизу Лоренцу и Ренцо[1572], но не осмелился сказать им, что пишу эту книгу. Сейчас я надеюсь, что они будут в числе первых читателей и раньше многих увидят эти страницы. Звание праведника народов мира присвоили Лоренцо за 20 лет до 100-летия Примо[1573]. Сын Леви, названный в честь Лоренцо, сказал по этому поводу следующее:
Никто не заслуживает этого признания больше, потому что он, подвергая собственную жизнь опасности, помог нашему отцу и многим другим выжить. Возможно, он принял бы эту церемонию со своей грустной улыбкой, убежденный, что сделанное было лишь его долгом: одинокий и добрейшей души человек, до конца жизни отмеченный ужасным опытом[1574].
На кладбище в Фоссано я впервые побывал в 2022 году, в «готически-хмурый» (как выразился сопровождавший меня архивариус Бедино) день. Я хотел найти место, где 2 мая 1952 года похоронили Лоренцо. Неожиданно пошел дождь. Когда я уже заходил на территорию кладбища, мне позвонили из торговой палаты Пьяченцы: обнаружилась информация о родственниках владельца компании G. Beotti, в которой работал Лоренцо и которую не удалось найти с первой попытки.
Я не могу перестать думать: если бы Леви не стал тем самым, кого мы знаем с 1947-го и особенно с конца 1950-х, то мы ничего не узнали бы и о Лоренцо, который упокоился под размываемым временем могильным холмом. Невозможно забыть о самом поразительном, что написал Леви о Лоренцо: «Там, внизу, он помог не только мне».
Когда он начал? Уже в апреле 1942 года, как только попал в «Суисс»? Или после возвращения из дома с рождественских праздников, проведенных в Фоссано? А может, годом позже? Возможно, ему потребовалось время, чтобы это решение вызрело? А может, оно было инстинктивным? Фактом остается, что Лоренцо оказался тараном, разрушившим основу расползающегося зла.
Лоренцо помогал не только Примо, и это огромное оставленное нам наследие. Я продолжил размышлять о фразе Леви, которая своей филигранной точностью и остроумной сдержанностью пробивает привычное понимание мира.
Мне потребовалось время, чтобы увидеть еще один вопрос, оставленный нам Леви. И он не о том, какому количеству человек помог его друг. Сколько еще было таких Лоренцо, о которых мы ничего не знаем? Сколько каменщиков на окраинах «Суисса» помогли спастись несчастным — единицам, десяткам, сотням? И наконец (хотя в поисках смысла не бывает конца): если бы все люди были такими, как Лоренцо, могло бы появиться такое место, как Аушвиц?
В первой статье о Лоренцо, вышедшей полвека назад, говорится, что «было бы очень хорошо», — но я от себя добавлю: полезно и необходимо рассказать истории последних среди праведников. Последних, ставших первыми и не воспользовавшихся этим. Рассказывать об этом жизненно необходимо — и мы обязаны делать это каждый день. Потому что Лоренцо оставил нам нечто поистине великое: веру в людей.
Не бойся, если работы много:
ты нужен, поскольку не слишком устал.
Пока твои чувства остры — слушай,
как под ногами гудит пустота.
Исправь наши ошибки:
среди нас были те,
кто бродил, как незрячий,
повторив путь корсаров
и стараясь во благо.
Помогай, даже если ни в чем не уверен.
Пробуй — как раз и поэтому пробуй.
<…>
Не пугайся развалин и запаха свалок —
мы разгребали их, когда нам было
столько же лет, как тебе.
Старайся изо всех сил[1575].
<…>