Идеализм и реализм в педагогике
Рискуя вызвать гнев академических ученых, выскажу одно субъективное суждение: все значительные педагоги, оставившие свой след в истории, – великие сказочники. Все они так или иначе стремились сконструировать свои миры, в основе которых лежала гармония взросло-детских человеческих отношений. Другое дело, что эту гармонию они представляли себе по-разному, в соответствии со своими убеждениями, духом и стилем переживаемой эпохи.
Ярче всего эта особенность проявилась в биографиях двух выдающихся педагогов начала XX века – Антона Семеновича Макаренко (1888–1939) и Януша Корчака (1878–1942). Эти титаны духа, на первый взгляд такие разные, существовавшие в различных культурно-социальных контекстах и исповедовавшие, казалось бы, кардинально противоположные воззрения, тем не менее были очень похожи в своем подходе к воспитанию и образованию детей.
У А. С. Макаренко, по характеру чуждого сентиментальности, есть размышления, высказанные в письме к его жене, Г. С. Салько, в 1927 году: «…Сейчас 11 часов. Я… одиноко стою перед созданным мной в семилетнем напряжении миром.
Не думается, что такой мир очень мал. Мой мир в несколько раз сложнее мира Вселенной… в моем мире есть множество таких предметов, которые ни один астроном не измерит при помощи самых лучших трубок и стеклышек.
Мой мир – люди, моей волей созданная для них разумная жизнь в колонии и постоянная борьба… со стихией…
Мой мир – мир организованного созидания человека»[2].
Антон Макаренко
Для подобного творчества, которое сродни художественному, необходимо как воздух романтически приподнятое отношение к жизни, святая вера в правильность избранного пути и постоянное горение (воспитание горением – один из постулатов воззрений современного педагога и психолога Ш. А. Амонашвили). Значит, все великие педагоги – утописты? Не совсем.
В отличие от «чистых» художников, они создают свои утопии не на холсте и бумаге, где возможен свободный полет ничем не ограниченной фантазии, а в реальных, порой чрезвычайно жестких условиях дисгармоничного мира. «Задача школы – обучать, семьи – воспитывать» – вот одна из банальнейших фраз, взлелеянная двуличными сторонниками школы вне времени и пространства, школы, которая служила бы чистой науке, без какой-либо политической окраски, иными словами – «школы на Луне» (высказывание Я. Корчака).
Художник может позволить себе писать «в стол», адресуя «поверх барьеров» свое творчество будущим поколениям, – педагог творит здесь и сейчас, применяясь к реальным обстоятельствам. Его послание – иного рода, и доходит оно до нас не только и не столько на бумажных и иных материальных носителях. (Хотя глубоко симптоматично, что многие из замечательных педагогов совмещали педагогическое и литературное творчество, позволяющее нам без посредников погрузиться в созданные ими и реализованные на практике миры.)
Такие разные люди, творившие свою педагогику, казалось бы, в несопоставимых обстоятельствах, и А. С. Макаренко, и Я. Корчак создают детские органы самоуправления. У Макаренко – совет командиров, у Корчака – суд, юрисдикция которого распространяется на детей и воспитателей. Впрочем, суд всегда выносит оправдательные приговоры: простить, ибо не ведал, что творил, не подумал, прежде чем совершить тот или иной проступок и т. п. Впрочем, даже в суде по Корчаку было несколько статей, предусматривающих наказание, и одна, самая суровая, требовала исключения из детского дома. А как иначе? Полное отрицание принуждения в воспитании есть отрицание культуры.
И Корчак, И Макаренко придавали серьезное значение ритуалам: знамени, красоте строя учеников при передвижении. Воспитанники Макаренко маршировали «по главной улице с оркестром», вызывая сочувственные улыбки прохожих. Позже, в начале 1960-х, свой «марш энтузиастов» совершала по Ленинграду колонна юных фрунзенцев. Что это – казарменная эстетика социализма, переведенная на язык педагогики «солдафоном» Макаренко? Но тогда как расценить последний марш в вечность воспитанников Корчака? «И горит на знамени зеленом / Клевер, клевер, клевер золотой» (А. Галич).
Примечательно, что между «абстрактным гуманистом» Корчаком и «коммунистическим педагогом» Макаренко существовала опосредованная реальная связь, о чем мне рассказал польский профессор А. Левин, автор книги «Педагогический триптих: Корчак, Макаренко, Френе», в молодости сотрудник Дома сирот. «Незадолго до войны я лежал в изоляторе с ангиной. В палату вбежал возбужденный Я. Корчак: „Ты непременно должен прочитать эту запрещенную в Польше замечательную книгу“, – и вручил мне „Педагогическую поэму“ А. С. Макаренко».
Оба работали не ради посмертной славы, которая, как известно, изменчива и не ко всем справедлива. Ныне Я. Корчак посмертно канонизирован культурой. Произошло это в Польше, а затем во всем мире, и не сразу, а с разрешения «большого брата» – СССР. В 1956 году на Доме сирот была открыта мемориальная доска, а в 1958 году юбилей Корчака уже вовсю праздновали в СССР и Польше. На волне оттепели после ХХ съезда были опубликованы отдельные главы поэмы Беллы Дижур (матери скульптора Э. Неизвестного) о Корчаке, написанной в годы войны. А. Галич создаст свой «Кадиш» позже, в 1970 году.
Поражает удивительная способность этих людей, вопреки тяжким обстоятельствам, непостижимым образом выгораживать себе пространство внутренней и даже относительной внешней свободы. Так, в гетто, буквально накануне гибели, Я. Корчак ставит с детьми пьесу Рабиндраната Тагора «Почта», а А. С. Макаренко умудряется под крышей ГПУ обрести те степени свободы педагогического творчества, которые были бы абсолютно недостижимы тогда в системе Наркомпроса, на дух не переносившей саму концепцию макаренковских колоний, с его идеями индивидуального трудового усилия, материального накопления, самодисциплины, в общем, почти протестантской этики по Максу Веберу: синтеза кадетского этоса и этоса нэпа.
А. С. Макаренко «посчастливилось» скончаться в вагоне электрички Голицыно – Москва; он направлялся в НКВД, и вызов туда не предвещал для него ничего хорошего. Макаренко был канонизирован в 1950-е и превращен в икону советской педагогики. За это и подвергся нападкам в перестроечное время как один из столпов теории и практики пресловутой советской «перековки личности». Такие вот парадоксы. Надо отметить, что наиболее полное собрание сочинений Макаренко издано сегодня только в ФРГ.
В итоге мы в который раз видим, как несправедливы приблизительные огульные оценки педагогического творчества вне его реального контекста. Великие педагоги – они потому и великие, что оставляют свой след в науке и практике, по которому не грех пройти всем остальным. Но так – в любом творчестве: «Другие по живому следу / Пройдут твой путь за пядью пядь» (Б. Пастернак).
Сделав этот вывод, мы тем не менее возвращаемся к центральному вопросу о природе возникновения педагогических утопий, рождающихся в самое, казалось бы, неподходящее время. Но и здесь не все так однозначно, как представляется на первый взгляд.
На всех Макаренков не хватило
Задуманный большевиками проект коренного переустройства жизни был, помимо прочего, – а может быть, в первую очередь – педагогической утопией, направленной на «выделку» принципиально иной личности – «нового человека», свободного от эгоцентризма, открытого миру и людям, искренне преданного светлой коммунистической идее. «Очистительный огонь революции, преображающий старый мир» – соблазну этого «нового завета» поначалу поддались многие тонкие художественные натуры, включая А. А. Блока. Что и говорить о педагогах! Не случайно в своих записях А. С. Макаренко искренне восхищается цельностью и деловитостью новых людей – чекистов, противопоставляя их рефлексирующим, неспособным к энергичной продуктивной деятельности «нытикам-интеллигентам».
«Революции задумывают идеалисты, осуществляют фанатики, а их плоды присваивают негодяи» (Томас Карлейль). Не всем и далеко не сразу дано было убедиться в мудрости этого высказывания. Кому-то хватило впечатлений от кровавых эксцессов Гражданской войны, а кто-то посчитал их временными неизбежными переходными явлениями и, руководствуясь формулой «лес рубят – щепки летят», с энтузиазмом включился в новые лесопосадки, не принимая во внимание зловещей второй части этого составного слова. В 1920-е годы романтический зуд тотального переустройства охватил все сферы интеллектуальной жизни: науку, искусство и образование, открылись невиданные возможности для любых самых смелых экспериментов. Твори, выдумывай, пробуй! Для творческого человека возможность самореализации – высшая ценность, все остальное малосущественно. А для педагога-новатора это еще и источник горения. А без собственного горения невозможно зажечь воспитанников. Общая бодрая оптимистическая тональность, о которой много и охотно пишет А. С. Макаренко, – действительно неотъемлемое условие успешного воспитания, которое по определению не может быть унылым. Вот и получилось так, что некоторые малые педагогические утопии органично встраивались в утопию большую, улавливая дух времени, совпадая с ним по основным интенциям. Этого нельзя сказать об утопиях, не вписывающихся в коммунистический дискурс.
Детскую колонию Лидии Арманд, которая с начала 1920-х годов спасала от голода и холода преимущественно детей из «бывших» – в основном из интеллигентных профессорских семей, – стремясь дать им полноценное «старое» образование и воспитание, задушили довольно быстро, несмотря на то, что в колонию зачислялись и крестьянские дети из окрестных подмосковных деревень. Арманд и не скрывала, что строит свою педагогику на основаниях, чуждых советской идеологии. В 1924 году она была арестована в числе других теософов и в 1925-м осуждена к ссылке на Урал[3]. Не спасло революционное прошлое, включавшее три царских тюрьмы. Оно дополнилось советскими тюрьмами, которые предстояло пройти этой педагогической подвижнице. В 1927-м, когда Арманд уже находилась в ссылке, вышла ее книжка «История одной школьной общины» (под псевдонимом Л. Соснина). Доброжелательное предисловие к ней написал С. Т. Шацкий, известный педагог, марксист (!), руководитель колонии «Бодрая жизнь». Но и его детище, Первую опытную станцию Наркомпроса, куда входила и «Бодрая жизнь», созданная им еще в 1911 году, расформировали в 1932-м.
Беспризорникам в колонии Дзержинского повезло больше, чем питомцам Лидии Арманд. Но и утопия А. С. Макаренко просуществовала относительно недолго – до начала 1935 года. В середине 1930-х Макаренко уже занимался литературным трудом, совмещая его с бюрократической работой в аппарате НКВД УССР.
Антон Макаренко с членами коммуны – имени Ф.Э. Дзержинского на летнем отдыхе в Ялте. 1930. Фотохроника ТАСС
В совершенно иную, оттепельную эпоху такая же судьба – ограничения и прямые репрессии – постигла и коммунарское движение, хотя оно, казалось бы, идеально вписывалось в тогдашний государственный тренд. Причины растянувшегося во времени, но неизбежного драматического финала всех наших педагогических утопий – предмет отдельного разговора.
А пока отметим для себя, что одной из естественных причин (но не единственной!) возникновения педагогических утопий было временное совпадение грандиозных замыслов государства и искренних устремлений авторов новых педагогических проектов, готовых эти замыслы реализовывать. Несмотря на недолгое существование, эти проекты обогатили российскую и мировую педагогику обширным арсеналом идей, способов и методов работы с детьми, которые до сих пор используют успешные педагоги в своей деятельности, иногда даже не догадываясь, кому они обязаны своими достижениями. Важно лишь не забывать, что все эти изобретенные приемы и методы несут на себе отпечаток личности их создателей.
В других руках похожие инструменты выглядят зловещими. На все детские колонии Макаренко не хватило. И в то же самое время существовала Первая детская трудовая колония Беломорско-Балтийского комбината. Дети сами следили за порядком: четыре тысячи беспризорников работали под присмотром трехсот таких же беспризорников, специально отобранных и выдрессированных под надзором начальника колонии Видемана. Подобно взрослым гэпэушникам, эти триста сопляков жили в лучших бараках и получали лучшую еду, на руках и на груди носили красную звезду и занимались – подобно взрослым – доносами, следствием, устраивали облавы, обыскивали… Окруженные ненавистью прочих – дикой. А было им всем от десяти до пятнадцати лет.
Несет ли А. С. Макаренко ответственность за такую звериную реализацию его педагогических идей коллективного детского самоуправления и трудового воспитания? Не думаю. Отчуждение идей от их автора с последующим превращением в собственную противоположность в философии не новость.
Но вернемся к парадоксам так называемых серых зон, в которых осуществлялись проектирование и организация педагогических систем.