Когда она назвала свое имя женщине средних лет, сидевшей по ту сторону окошка от нее, та сказала: «Да, миссис Джонс звонила», – поставила галочку в анкете перед ее именем и передала девушке заполнить три страницы на планшете. Девушка взяла их, прошла на свое место в приемной, разложила листы на коленках, склонилась над ними, и волосы упали ей на лицо темным плотным занавесом, но она ловко откинула их назад привычным жестом, уложила за плечи. Там были вопросы, на которые она не знала ответов. У нее спрашивали, был ли в ее семье рак, болели ли родственники со стороны отца сердечными заболеваниями, а родственники ее матери – сифилисом. Всего больше ста вопросов. Она ответила на те, что могла, написала то, в чем была уверена, полагая, что будет неправильно гадать насчет остальных, словно это какой-то школьный тест. Закончив, отнесла планшет с анкетой женщине за окошком.

– Я не знаю всех ответов, – сказала она.

– Вы ответили о том, что знаете?

– Да.

– Тогда сядьте. Мы вас вызовем.

Она снова села. Приемная представляла собой длинный узкий коридор с растениями, подвязанными к палочкам, расставленными в горшках перед четырьмя окнами. Помимо девушки, в приемной ждали еще три человека. Женщина с маленьким мальчиком, чье лицо было желтым, как бумага в блокнотах, а глаза казались чересчур большими. Мальчик вяло прислонился к матери, и та гладила его затылок; вскоре он уткнулся лицом ей в колени и закрыл глаза, и она все водила рукой по его желтой болезненной щеке, а сама уставилась невидящим взглядом в окно. Еще в приемной находился старик в новой жемчужно-серой фетровой шляпе, сидевшей на его голове особенно ровно, как вызов всему свету. Он устроился у противоположной стены, вытянув вперед на коленке большой палец правой руки. Палец был толсто обмотан белым бинтом и торчал, как какой-то наспех завернутый экспонат в шоу уродов. Старик весело глядел на девушку, будто собирался вот-вот заговорить, объяснить, как все случилось, но не стал этого делать. Он смотрел на нее, но никто ничего не говорил. Медсестра вызвала женщину с больным мальчиком, потом вернулась и проводила старика с пораненным пальцем, а спустя еще какое-то время позвали девушку.

Она встала и проследовала за женщиной в белом халате и слаксах по узкому коридору мимо нескольких закрытых дверей. Они остановились у весов, девушку взвесили и записали результат, затем они прошли в кабинет, где находились смотровой стол, раковина и два стула. Женщина померила ей пульс, давление и температуру, все это без разговоров, записала результаты в карту.

Потом она сказала:

– Теперь разденьтесь, пожалуйста. И наденьте это. Он скоро вас осмотрит.

Вышла и закрыла дверь.

Девушке стало тревожно, но она сделала, как ей велели. Надела одноразовый халат, открытый спереди, затем села на стол, прикрыв одноразовой простыней ноги, – и халат, и простыня были ослепительно белыми и вызывали у нее зуд; она ждала и смотрела на стену перед собой, на картинку с осенними деревьями, растущими где-то не в Холте, штат Колорадо, поскольку деревья были высокими и раскидистыми, широколиственными, расцвеченными так ярко, что казались девушке неправдоподобными, даже невозможными. Затем вошел он – пожилой доктор: величавый, строгий, элегантный, доброжелательный, в темно-синем костюме и кипенно белой рубашке с темно-бордовым галстуком-бабочкой, умело завязанным на крахмальном воротничке; закрыв дверь, он тепло пожал ей руку и представился.

– Мы уже виделись, – сказала она.

– Правда? Не припоминаю.

– Шесть или семь лет назад.

Он присмотрелся к ней и улыбнулся. Глаза за стеклами очков без оправы были светлее его костюма. Веселые, они выделялись на сером лице. На висках виднелись старческие пятна.

– Это было давно, – сказал он. – Наверно, вы изменились с тех пор, с нашей последней встречи.

Он снова улыбнулся.

– А теперь, мисс Рубидо, мне нужно вас осмотреть. Когда я закончу с этим, мы поговорим о том, что я обнаружу. Вы когда-нибудь уже проходили гинекологический осмотр?

– Нет.

– Ясно. Ну, это не очень приятно. Боюсь, вам придется его выдержать, но я постараюсь быть осторожным и не поранить вас, проведу его быстро и при этом тщательно, как требуется.

Он взял серебристый инструмент с подноса у раковины.

– Я воспользуюсь зеркальцем. Вы видали такое раньше? Оно открывается внутри вас вот так, – и он продемонстрировал ей его, вставив зеркальце в кольцо между большим и указательным пальцем и открыв инструмент, – вы услышите, как я кручу его, чтобы оно не закрывалось. Постарайтесь не напрягать мышцы живота, – он указал на свою перепонку между большим и указательным пальцем, – иначе мне будет труднее, а вам – неприятнее. Эта лампочка будет светить внутри вас, чтобы я увидел шейку матки, и еще я возьму мазок этим тампоном. У вас остались вопросы?

Девушка взглянула на него и отвернулась. Покачала головой.

Доктор снял синий пиджак, сложил его на спинке стула, закатал белые крахмальные манжеты, подошел к раковине и вымыл руки. Затем подошел к девушке, сидевшей на столе.

– Теперь я попрошу вас лечь на спину, – сказал он, – и положите ноги сюда, пожалуйста.

Она сделала, как он велел. Ее ноги лежали на подколенниках, врач накинул на ее колени и бедра бумажную простыню, а сам надел резиновые перчатки, взял зеркальце, нанес на него немного смазки из тюбика. Затем сел на табуретку между ее коленями и откинул простыню, чтобы видеть ее лицо.

– Будет немного неприятно, – сказал он.

Вернул простыню на место.

– Подтянитесь вперед, пожалуйста. Спасибо. Вот так. Вы можете ощутить холод.

Он погрел инструмент в руках.

Она почувствовала его и дернулась.

– Я сделал вам больно? Простите.

Она смотрела вверх, перед собой. Он сидел низко, глаза на уровне ее раздвинутых ног.

– Вот так, – сказал он. – Постарайтесь расслабиться. Я только посмотрю.

Она глядела в потолок и чувствовала, что он делает, ждала и терпела, и слушала его успокаивающий голос, которым он говорил с ней все время осмотра: что он делает, зачем, что будет дальше, и что все хорошо, и он уже почти закончил. Она ничего не говорила. Он продолжал осмотр. Затем он закончил, вынул металлический инструмент и сказал:

– Да. Все хорошо. Теперь мне нужно сделать только это, – и пощупал ее яичники, проверил размер матки, одной рукой внутри, другой снаружи, опять сообщая ей, что он делает, а после снял резиновые перчатки, ощупал ее грудь, пока она все еще лежала, сказал, что ей нужно делать это самой регулярно и как именно.

После этого он встал, подошел к раковине, снова вымыл руки, опустил рукава крахмальной белой рубашки и надел пиджак.

– Теперь можете одеться, – сказал он. – Затем я вернусь, и мы поговорим.

Девушка села, сняла одноразовый халат, переоделась в свое. Когда он вернулся, она сидела на столе и ждала его.

– Итак, – сказал он. – Мисс Рубидо, как я полагаю, вы уже знаете, что беременны. Чуть больше трех месяцев, я бы сказал так. Почти четыре. Когда у вас были последние месячные?

Она сообщила ему.

– Да. Что ж, ожидайте ребенка весной. В середине апреля, думаю, плюс-минус две недели. Но мне любопытно, скажите, хорошая ли для вас эта новость?

– Я уже знаю, если вы это имеете в виду, – ответила девушка. – Я была уверена.

– Да. Я так и подумал, – сказал он. – Но вы не ответили на мой вопрос.

Он положил ее карту на край стола. Подладил стул повыше и придвинулся поближе к ней в своем синем костюме и белой рубашке, глядя на нее: она сидела чуть выше него на смотровом столе, руки на коленях, в ожидании, лицо залито краской и настороженное.

– Хочу поговорить с вами прямо, – продолжил он. – Это никуда дальше не пойдет. Понимаете? Строго между нами. Никуда за пределы этого кабинета.

– Что вы имеете в виду? – спросила девушка.

– Мисс Рубидо, – сказал он. – Вы хотите этого ребенка?

Она быстро взглянула на него. Она была напугана, ее глаза темные и сосредоточенные, выжидающие.

– Да, – ответила она. – Хочу.

– Вы ведь уверены в этом? Абсолютно уверены?

Она заглянула ему в лицо.

– Вы имеете в виду, не хочу ли я отдать его на усыновление?

– Это, возможно, тоже. Но более того, я имел в виду, хотите ли вы оставить ребенка? Носить его весь срок и родить?

– Я планирую.

– И вы хотите его, верно?

– Да.

– И теперь, когда вы сказали мне это, вы ведь не собираетесь делать глупости и останавливать беременность сами, какими-то средствами?

– Нет.

– Нет, – повторил он. – Тогда хорошо. Я вам верю. Мне нужно было это узнать. У вас будет много проблем, полагаю. Так обычно и происходит. У многих молодых матерей. Вы не должны были еще беременеть. Ваше тело не готово. Вы еще слишком молоды. С другой стороны, вы выглядите сильной. Вы не кажетесь мне истеричкой. Вы ведь не истеричка, мисс Рубидо?

– Не думаю.

– Тогда все должно быть нормально. Вы курите?

– Нет.

– Не начинайте. Пьете алкоголь?

– Нет.

– Тоже не начинайте, не сейчас. Принимаете какие-то лекарства?

– Нет.

– Вы говорите правду? – Он посмотрел на нее в ожидании. – Это важно. Потому что все, что вы принимаете, идет и к ребенку. Вы ведь это знаете?

– Да. Знаю.

– Вам нужно правильно питаться. Это тоже важно. Миссис Джонс поможет вам с этим. Полагаю, она хорошо готовит. Вам нужно набрать вес, но не слишком. Да, что ж. Тогда закончим. Увидимся через месяц и будем видеться каждый месяц вплоть до восьмого месяца, после чего – каждую неделю. Есть еще вопросы?

Впервые девушка вышла из оцепенения. Ее глаза наполнились слезами. Она будто хотела спросить его о чем-то особенно важном и более пугающем, чем все, что он сказал и сделал до этого. Она спросила:

– С ребенком все хорошо? Вы мне это скажете?

– О, – выдохнул он. – Что ж, да. Насколько могу судить, все в норме. Разве я не дал этого понять? Нет никакой причины думать, что это изменится, если вы будете заботиться о себе. Я не хотел вас напугать.

Она чуть-чуть тихонько поплакала, ее плечи вздрагивали, а волосы падали на лицо. Пожилой доктор потянулся к ней, взял ее за руку и подержал немного в своих ладонях, сидел тихо, просто смотрел ей в лицо, спокойно, по-отечески, не говоря ни слова, обращаясь с ней уважительно и по-доброму, исходя из своего длительного опыта с пациентами в смотровых.

Позже, когда она успокоилась и доктор ушел, она вышла на улицу из клиники округа Холт, и свет снаружи казался ей слишком резким и четким, будто это был не вечер поздней осени в час перед закатом, а начало полудня в середине лета, и она стояла с ног до головы залитая солнцем.