Я открыл глаза — и сразу нашёл её взгляд.

Пальцы её начали отступать, и я, не подумав, поймал её за запястье. Мелькнуло раздражающее желание, чтоб перчаток на мне не было. Даже через кожу и кожу я чувствовал её быстрый, трепещущий пульс.

Она не вырывалась, когда я вернул её ладонь к своему лицу. На этот раз она распластала руку, давая всей ладони лечь мне на щёку, как чашей. Я медленно втянул воздух носом, задержал, выпустил — чтобы удержаться, не дать душе выскочить из тела.

— Зачем ты её носишь?

Слова прозвучали тихо в хрупкой тишине между нами, но отозвались, как удар гонга.

— Потому что так легче делать вид, будто под маской никого нет.

Правда в них звенела громче, чем стоило.

— Я вижу тебя, — только и сказала Кира.

— Вот этого я и боюсь.

От её кожи у меня окончательно съезжала крыша — как от обгоревшего конца верёвки, ускользающего из пальцев. Я говорил то, чего не должен. Но мысли путались, когда другой человек — когда Кира — касалась меня не с намерением ранить. Нужно было остановиться. Я хотел большего. Намного большего.

Я отвернул голову, разорвав контакт, и чары спали. Пошарил по земле рядом — Кира молча вложила мне в пальцы маску. Я снова надел её — и ощутил сразу и будто вернувшуюся часть себя, и утрату чего-то ценного.

— Твоя голова… — начала она.

Я отмахнулся:

— Пустяки. Больше оглушило.

Если честно, в черепе глухо ныло, но я всё ещё чувствовал её ладонь на своём лице — горячее любого клейма, что когда-либо выжигал лорд Аласдар.

— Сиха́т? — спросил я, оглядываясь в поисках твари.

— Сихат? Но они же… сказки.

— Как и лавовый вирм, с которым мы едем сражаться, и костяной паук, на которого я наткнулся пару месяцев назад, — напомнил я. — Что с ним стало?

— Я кинула камень, — призналась Кира, смущённо.

— Пращой?

— Магией.

Я огляделся и нашёл валун по другую сторону от наших лошадей. Часами не могла сдвинуть и гальку во время наших тренировок — и вскинула глыбу, едва я слетел с Алзы. В воздухе всё ещё стоял тяжёлый, земляной дух выпущенной силы. Я не дал себе уйти по этой тропе мыслей.

— Значит, я хороший учитель, — сказал я вместо этого.

Кира едва заметно скривила губы и поднялась. Протянула мне руку — я принял её и поднялся, снова удивляясь, как сильно окрепла она за такой короткий срок.

Последние месяцы мне казалось, что я тренируюсь вдвое больше обычного, — а она уже наполовину воин, и это та самая полудикая, тощая девчонка, какой я нашёл её у оазиса. Я задвинул эту мысль туда же, где лежит всё, чего сейчас касаться не хочу.

Кира подошла к поверженному сихату и уставилась вниз. Как и прошлый, он был крупен, смутно кошачий, весь чёрный, если не считать шёлкового белого пятна на груди — в форме звезды. Мутные фиолетовые глаза уставились в небо.

— Сказал бы — удачная охота, но…

Я понял. От туши шли волны враждебной магии, и от одной мысли о том, чтобы есть эту тварь, в нутре свело.

— Брось. Посмотрим, что Зефир добыл помельче.

У костра Зефир и правда был удачлив — две чёрнохвостые зайчихи. Одну я оставил ему, вторую Кира ловко освежевала и выпотрошила — рука набита.

Она молчала — для неё не ново, но тишина была с привкусом — в ней вертелось что-то, не похожее на нашу привычную деловую согласованность.

Я косился на неё, пока складывал костёр. Наконец она замерла, нож, в крови, повис над оголённой тушкой.

— Почему возвращаются сихаты и лавовые вирмы? Они исчезли после того, как пустыню покорили.

Я колебался — сколько говорить той, что всё ещё может оказаться против моей стороны? Но мои же слова, сказанные прежде вполушутя, вернулись и прозвучали уже как истина. Может, она не станет врагом, если я научу её тому, что знаю.

— Пустыня злится и восстаёт против нас. Келвадан — оскорбление её укладам, по которым жили кланы с тех пор, как первый всадник пересёк путь от гор к океану и заслужил право назвать Пустыню Баллан домом.

— Пустыня ценит силу и выживание превыше всего, и кланы — её плоть. Сильные поднимаются, слабые падают. Их воины платят пустыне кровью и смертью за жизнь, что она им дарит. А Келвадан… мир, который принёс город, — это слабость под другим именем. Хуже — город глядит за пределы Баллана, пуская в наш дом тех, кто не уважает и не верит в её силу.

Я начал с того, чем лорд Аласдар берёт кланы на свою сторону. Но был ещё слой, о котором он не говорит.

Кира нахмурилась:

— Келвадан — мой дом. — Сказано было слишком твёрдо, как будто она убеждала этим и меня, и себя.

— Наследие моего прадеда — это поражение не меньше, чем победа, — не сдержал я горечь, вспоминая ярмо, что досталось мне от его славы и его грехов.

Кира смотрела, чуть склонив голову, — ждала продолжения.

— Келвар был Чемпионом пустыни, сильнее всех в памяти людской. Он носил в себе силу, способную кроить пустыню по своей воле — и кроил. За такую магию платят.

— Он сошёл с ума, — тихо сказала Кира. В её глазах блеснуло что-то мягкое, уязвимое — я не рискнул это назвать. И продолжил.

— Да. И — больше. Легенды говорят: Сердце Пустыни должен завоевать тот, кто пересечёт её от гор до океана. Выстоишь испытания — магия твоя.

— Так первые лорды кланов укротили пески и первыми обрели власть над магией, чтобы мы могли жить, — подхватила Кира, словно цитируя выученное у костра с детства.

Я покачал головой:

— Не только это. У Аликс была своя сильная магия, но — не масштаба Келвара, и старость взяла её раньше. Он, при всей своей силе, ничем не мог помочь. И, пока безумие подбиралось ближе, он придумал план: завладеть Сердцем Пустыни — чтобы продлить Аликс жизнь.

— Он пересёк пустыню и унёс её Сердце — принёс в Келвадан. Но опоздал: Аликс умерла, пока он был в пути. И теперь пустыня без Сердца — и рвёт себя на клочья.

Кира нахмурилась:

— Сердце Пустыни нельзя украсть. И вообще, Келвар ушёл в пустыню после смерти Аликс — и не вернулся.

— Ты была у дверей его покоев? — спросил я.

— Да.

— Тогда видела гобелен над входом — с Сердцем. Красный камень, что дарует всю магию пустыни тому, кто им владеет.

В её глазах, уверенных прежде, зашевелилось сомнение.

— Возможно, Келвар и гнался за Сердцем, но мы не знаем, добыл ли он его. Он ушёл в дикое и исчез, — возразила она.

— Я знаю, что добыл, потому что сам пересёк пустыню и видел пустой храм, где Сердцу надлежит быть.

Нож выпал у Киры из пальцев. Она откинулась на пятки и подняла на меня взгляд. Кровавые ладони легли на колени — её, казалось, не волновали пятна на ткани.

— Тогда зачем война с Келваданом?

— Потому что Сердце Пустыни заперто в покоях на вершине дворца, и я намерен вернуть его туда, где ему место. И только с помощью лорда Аласдара я смогу открыть ту комнату и достать Сердце. Как безумие Келвара — моя ноша, так и последствия его наследия — мои. Я должен исправить.

— Так исправь, — кулаки Киры сжались на коленях, она смотрела на меня снизу вверх. — Но Келвадан не обязан падать ради этого.

— Монумент Келвадана — ложь! — сорвалось у меня. — Все называют его памятником вечной любви, что Келвар воздвиг Аликс, но именно эта любовь подтолкнула его рискнуть всем миром. Келвадан должен пасть — чтобы защитить всех от повторения прежних грехов.

Кира промолчала, но ответа я и не искал. Я резко развернулся и зашагал к Алзе, оставив её на коленях в кровавом песке.

Глава 28

КИРА

Я не могла оторвать взгляд от Эрикса, пока мы ехали, — в голове было кувшинное горло мыслей. Рассудочный голос твердил: не доверяй. С чего верить словам того, кто не раз пытался меня убить? Ему только на руку будет, если я примкну к его делу.

Но память о кончике сабли у моего горла перекрывалась другим — как он кинулся между мной и сихатом этим утром. И ещё сильнее — тёплой тяжестью его рук, когда он вытягивал меня обратно в себя, стоит моему течению сорваться в шторм.

Его кобыла, я слышала, как он шептал ей «Алза», шла впереди, и мы тянулись гуськом вдоль каменного обрыва. Я так буравила затылок Эрикса взглядом, что мне чудилось — расколю и прочту, что у него внутри, пойму, лжёт он или нет. Как доверять тому, кто во имя своего дела убивает так без разбору, что заслужил прозвище Вайпер?

В ушах звенели его слова:

Легче делать вид, что под маской никого нет.

Может, и «Вайпер» — тоже маска. За ней спрятана правда его мотивов.

Так я увязла в мыслях, что пропустила первый признак — столб пыли на горизонте. Эрикс рывком придержал Алзу, и я едва не врезалась. Он указал влево, прочь от скалы:

— Песчаная буря. Нужен укрыток.

В самом деле — стена рыжего, почти сплошного, катилось к нам и захлёстывало весь мир. Мы одним толчком пустили коней в галоп, шаря взглядом по карнизам и разломам — любая ниша, любой грот, лишь бы переждать гнев пустыни.

Ветер уже выл, подцепляя полы одежды, когда буря навалилась. До нас — меньше полумили. Время таяло. Мы неслись всё ещё открытым местом, прижатые к камню.

— Вон там!

Ветер пытался утащить его голос, но я увидела жест — щель в скале. Мы рухнули к ней во весь опор. Кони встали на заскальзывающих копытах, осыпая галькой. Эрикс спрыгнул, я за ним. Мы погнали лошадей вперёд, в узкую пасть разлома. Те исчезли внутри — значит, за щелью есть пещера. Глухой рокот бури перевалил в оглушительный рев, но я не успела оглянуться на стену пыли — удар между лопаток втолкнул меня в грот.

Песок полоснул по спине, шершаво, как наждак сквозь ткань. Он лез в каждую щель одежды, к коже — царапать, жечь. Я всё равно обернулась, натянула капюшон на лицо.

— Эрикс!

Его ещё не было внутри — его схватило там, снаружи, в белесой слепоте. Вихрь был такой густой, что сквозь щель его не разглядеть, хоть он и рядом.

Я сунула руку в прорезь, шаря в пустоте, пока буря не сдирала кожу живьём. Вечность спустя, на самом деле — пару ударов сердца, моя ладонь упёрлась во что-то твёрдое. Я вцепилась в ткань и дёрнула, таща Эрикса в узкую горловину — в защиту камня.

Мы стояли лицом к лицу, когда завыло уже снаружи, — так близко, что наши груди касались, сбивая дыхание. Его тёмная прежде одежда стала серо-рыжей коркой, и подлинный цвет почти не угадывался под слоем песка.

— Спасибо, — сказала я тихо — так, что, кабы он стоял дальше, ветер бы всё сожрал. Дыхание запотевало металл маски — впервые я почти радовалась её существованию: сейчас она берегла ему лицо от зверства стихии. Но стоило мне увидеть его глаза на солнце, как пальцы зудели сорвать преграду между нами.

Мы простояли так очень долго, пока ржание за спиной не разорвало оцепенение. Эрикс прошёл мимо меня — к лошадям. К счастью, они были по ту сторону уступа, когда нас накрыло, — всего лишь взъерошены.

Мы завели их глубже. Укрытие оказалось размером с мою комнату у Адерин и Невена — нам втроём тесно, но поместились.

Устроившись ждать, Эрикс попытался стряхнуть песок — тщетно. На пыльной корке остались лишь полосы от ладоней.

— Придётся переодеться. А эти — замачивать при первом оазисе.

Его руки замерли, а потом потянулись к длинной полосе ткани на голове и плечах. Он повернулся ко мне спиной, разматывая. Я должна была отвернуться, но не смогла. Увидев его лицо утром, я вдруг жадно захотела видеть больше — и касаться тоже.

Маска упала на камень. За ней — ненавистные перчатки. Пояс соскользнул с узкой талии, он снял жилет и кожаные накидки и взялся за нижний край туники. Когда ткань прошла плечи, любопытство и тепло в груди мигом обернулись ледяным ужасом.

Ряд за рядом, аккуратные шрамы — припухшие красные линии — тянулись по плечам. Вверху — уже побелевшие, внизу — свежие, воспалённые, самые последние ещё вздувались волдырями.

— Что… — сорвалось у меня. Вопрос был больше рык, чем слово. В глубине меня шевельнулась знакомая ярость, тяжёлая и густая, и пошла вверх.

— Помнишь, я говорил: боль — лучшая узда для магии?

— Ты сделал это себе?

— Сделал лорд Аласдар. Но да.

Мир побелел. В ушах — сплошной прибой. Я вернулась только от тёплой ладони у себя на груди. Ясность вернулась — он стоял передо мной, без маски, голый по пояс. К счастью, его спины я больше не видела.

— Зачем служить чудовищу, которое так с тобой поступает? — мой голос хрипел и резал низом.

— Лорд Аласдар меня спас, — упрямо.

— Искалечить — не значит спасти!

— Он нашёл меня в пустыне, когда я был один, потерянный! — сорвался Эрикс, резко убрав ладонь. Мне стало холодно — и пусто, но он уже говорил, словно порвалась последняя вожжа. — Собственные родители не хотели любить меня таким, какой я есть. Заставляли вдавливать силу вглубь, пока она не рванула бы; когда не выходило — травили. Им нужен был идеальный наследник Келвадана, новый Келвар — и по лицу, и по мощи. А я знал вторую половину наследства: от меня ждали, что я буду жить под этим грузом, пока однажды он не сведёт меня с ума.

— Я ушёл… в пустыню, где, по крайней мере, моя злость и всё то, что я притворялся не чувствовать, не ранили бы тех, кого я должен был защищать. Лорд Аласдар нашёл меня на дюнах — голодного, в бреду, готового умереть. Он показал, что силой можно владеть. Что если мне суждено разрушать, то и разрушение подчиняется.

— И больше: он раскрыл правду о наследии Келвара и дал цель. Я стал его клинком — и мы вернём пустыне равновесие. Это бремя моей крови, и он дал путь нести его.

В тусклом свету его глаза блестели. По шее, по плечам тянулось натяжение сухожилий. Он дышал рывками — как после длинного забега. И я ясно увидела, что под личиной Вайпера.

Передо мной — просто юноша, на чью спину навалили силу, способную шевельнуть сами основания пустыни, и кто тонет под тяжестью семейных грехов. Лорд Аласдар увидел это так же.

— Он использует тебя, — сказала я едва слышно, как успокаивают пугливую лошадь.

— Я знаю, — ответил Эрикс. — Но быть клинком легче, чем быть тем, кто им машет. Клинок не отвечает за кровь, отвечает рука.