— Нормально, спасибо, — поправляется Арес.

Дальше — тишина. Как Аполлон и Хайдес тренировали меня в драке, так и нам придётся «качать» Ареса — чтобы он свободнее говорил с людьми. Только мы, «семья», понимаем корни его поведенческих штук и не шарахаемся. Любой другой примет его неловкость за отторжение. И — сдастся. Как он привык. Хотя сам он этого не хочет.

Все удивляются, когда видят нас с Хелл. Мы сразу знакомим её с каждым из «семейства Яблока». Лиам протягивает руку:

— Привет, я…

— Я тебя помню, — перебивает она, но руку пожимает. — Лиам.

Глаза Лиама вываливаются, уши мгновенно краснеют. Он юркает ко мне и шепчет в самое ухо:

— Как думаешь, это знак, что…

— Нет, ты ей не нравишься. Она тебя помнит, потому что ты странный, Лиам. Хватит.

— Ладно, — хлопает в ладоши Гермес, — быстро сорвём пластырь? Поговорим о приглашении от папочки-Титана?

Я уже выставляю ногу вперёд, готовая встать перед ним, чтобы не пропустить ни слова. Хайдес опережает, раздражённо:

— У нас гостья. — Кивает на Хелл, застывшую столбиком и чуть скованную. — Обсудим после потрясающего вечера в луна-парке.

Я фыркаю. Афина улыбается моей нетерпеливости и пожимает плечами:

— Тогда поехали.

Лиам уже липнет к Хелл. Взгляд невинный, но я знаю его достаточно, чтобы понимать: намерения так себе. Гермес и Зевс вмешиваются синхронно — идеальная командная работа: первый приобнимает Хелл за плечи и уводит, второй хватает Лиама за ухо и тянет в противоположную сторону.

— Сиди смирно, плейбой, — одёргивает он, хотя в голосе слышна явная улыбка.

— Простите, господин Зевс.

Я жду, пока все двинутся, затем беру Хайдеса за запястье и киваю — держимся на пару шагов позади.

Он смотрит прямо перед собой. Сегодня полная луна, и её небесный свет словно тянется к Хайдесу. Если у неё есть любимчики среди смертных, она влюблена в моего парня. Он переводит на меня взгляд — вопросительный: он уже знает, что сейчас будет вопрос.

Я обнимаю его за талию, он перекидывает руку мне на плечи и прижимает к себе ровно в тот момент, когда нас продувает холодным порывом ветра.

— Я не знала, что ты так любишь «Ромео и Джульетту», — говорю через минуту.

— Я читал эту пьесу бесчисленное количество раз. Могу наизусть цитировать целые куски.

— Я подглядела некоторые фразы, которые ты подчёркивал. Там ещё были буквы. Зачем?

Хайдес откашливается:

— Когда я читаю, у меня само собой выходит приписывать самые любимые строки самым любимым людям.

Я целую его в щёку, и он, молниеносно, отвечает тем же — мне в щёку.

— Когда в книге попадаются слова о любви, я подписываю рядом твоё имя, Хейвен. Я не умею говорить «люблю» витиевато, поэтому позволяю делать это за меня поэтам и писателям, которые прожили целую жизнь, описывая любовь.

Глава 48. МИР С ВЫСОТЫ

Арес жил в храме, который охраняли амазонки, и сходил в бой в бронзовых доспехах с копьём в руках. Его нередко сопровождали устрашающие сущности — демон шумной сечи и дух битвы и убийства. Другими спутниками были Ужас (Деймос), Страх (Фобос) и Раздор (Эрида); порой рядом появлялись и Полемос (по-гречески «война»), и его дочь Алала — воплощение боевого клича.

Арес

Девчонка передо мной пару минут как улыбнулась. Кажется, впервые. Хотя могу и ошибаться: я, если честно, больше пялился на её сиськи, выпрыгивающие из выреза свитерка. Интересно, ей не холодно при такой погоде?

Громкий хохот вырывает меня из разглядывания — я резко оборачиваюсь. Хелл ржёт во весь голос, ладонью прикрывая рот, — над чем-то, что только что ляпнул Посейдон. Они так уже довольно долго: болтают, и Хелл смеётся каждой его фразе.

И что там, блин, смешного? У Посейдона чувство юмора так себе. В голове — котёл тупых шуточек и бессмысленных реплик, он выливает это на людей без стыда. Но каким-то чудом всё равно всем заходит.

— Арес, что-то не так? — Хейвен возникает передо мной с сахарной ватой. Бр-р.

Как будто мало этого, подваливает и Хайдес:

— Ты всё косишься на Хелл и Посейдона как на занозу.

Чёрт. Не думал, что кто-то заметит. Я же, наоборот, старался — отвлекался на вырез незнакомки.

— Вам показалось. И вообще, перестаньте носиться, будто вы…

Меня обрывает Коэн: отрывает кусок ваты и пихает мне в рот.

Я размалываю липкую дрянь и злобно жуём:

— Хотел бы, чтобы Поси… Пофейдон перестал заставлять её смеяться, — бубню с набитым ртом.

— Ревнуешь? — не отстаёт Коэн. — Хочешь, чтобы смеялась над твоими шутками?

Глотаю и морщусь. Сладкое не моё — я по солёному и кислому.

— Нет! Нет. Нет. И нет, — тороплюсь выпалить, пока эти двое не начали меня троллить.

Пробую свалить из этой пытки, но Хейвен ловко обнимает меня за плечи и притягивает, пока моя голова не падает ей на макушку — и я сдаюсь.

— Сфокусируйтесь лучше на другой парочке, — предлагаю, внезапно осенённый отличной мыслью. — На той, о которой вы даже не догадываетесь, но шансы у неё куда выше, чем у меня и Хелл.

Так легко переключить Коэн — и уже улыбаюсь, настроение подросло. Она таращится, горит любопытством.

— Лиам и господин Зевс, — шепчу.

Хейвен с Хайдесом уставляются на меня молча, будто я сейчас расхохочусь и скажу «шутка». Не дождётесь. Жду, пока дойдёт, что я серьёзен, и пока они это переварят.

— Нереально, — первым приходит в себя Хайдес.

Хейвен кивает:

— Согласна. И вообще, Зевс… не выглядит заинтересованным.

Когда Коэн пытается убрать руку, я перехватываю её ладонь и оставляю её руку на своих плечах. Переплетаю пальцы и краем глаза слежу за реакцией Хайдеса. Не ревнует. Я должен бы радоваться, но его взрослость в мой адрес бесит. Наверное, потому что сам так не умею.

— Зевс — бисексуал, — сообщаю.

— Выдавать людей без их… — начинает Хейвен.

Я режу:

— Это не «выдавать». Не переживай. Он спокойно говорит об ориентации, просто не размахивает ей как визиткой — и правильно.

— И ты думаешь, что… — Хайдес замирает, физиономия у него такая забавная, что Хейвен прыскает. — Думаешь, Зевсу может понравиться Лиам?

— Вполне. Зевс такой собранный и серьёзный, что я вообще не удивлюсь, если его потянет на клинический случай по имени Лиам Бейкер. Другое дело, если Лиам на сто процентов уверен, что он гетеро, — тут мы бессильны.

Мы уже все втроём смотрим на них. Они на лавке, оживлённо перетирают что-то. Слов из-за визга Гермеса и мерзкого смеха Хелл не разобрать.

Вы их не знаете, как знаю я. Мой старшой. У него были отношения и с парнями, и с девушками, но никого нам не приводил. Закрытый, аккуратный — он редко вообще целуется на людях. Это не делает его холодным. Наоборот: его способ любви — слова и взгляды.

И я вижу, как у него блестят глаза, пока Лиам вешает ему очередную чушь. Кажется, его цепляет, как Лиам переваривает мир вокруг. А Лиам, возможно, даже не замечает, сколько времени проводит рядом с Зевсом и что именно к нему сядет каждый раз.

Возвращаюсь взглядом к Коэн — и жалею, что заговорил про Зевса и Лиама. Её разноглазые смотрят не на них, а на другого человека. Иногда я забываю, что она не тупая — ей нужно совсем чуть-чуть, чтобы стянуть с тебя любой секрет.

— О боже, — шепчет она, тут же отворачиваясь и пряча лицо.

Хайдес ничего не понял:

— Что случилось? Всё нормально?

Он зовёт её снова, и я, вздохнув, отвечаю за неё:

— Только что догадалась, кому принадлежит одна из конфессий на Игре Зевса. Кто «влюблён в члена семьи».

Хайдес таращит глаза, а Хейвен выпрямляется — уже спокойнее:

— С чего ты взял, что я поняла?

— О ком подумала?

— О Гере, — шепчет, настороженно. — Гера что-то чувствует к Зевсу?

— Ага. Попала.

У Хейвен отвисает челюсть. Хайдес держит лицо — наверное, думает, что мы прикалываемся. Но это правда: она только намекнула однажды ночью, а потом я стал замечать, как она его бережёт, как вечно ищет его взгляд…

— Но он же её брат, — бормочет Хайдес. — Это как если бы я…

— Нет, — режу. — Вы росли как родные. У нас — не так. Гиперион с Тейей усыновили нас, чтобы дать лучшую жизнь, но никогда не заставляли считать друг друга кровными. Да и мы ими не являемся.

Ответа нет.

— Почему ты рассказал это мне? — наконец спрашивает Хейвен уже только у меня. — Это серьёзный секрет твоей сестры.

Чувствую себя неуютно: честный ответ — это открыть ей ещё кусок сердца, а мне такое вредно. Мне вообще вредно с кем угодно. Лучше бы это пряталось.

Начинаю ненавидеть Хайдеса сильнее. Он уходит к Афине, поворачивается спиной, оставляя нас вдвоём. Запускает руку в её длинные каштановые волосы, пытается растрепать — она бьёт его кулаком в плечо. Хайдес не реагирует, а просто сигает на неё и запирает в удушающих объятиях, из которых она «выкручивается».

— Потому что ты единственная моя подруга, Коэн, — выдыхаю. — Носить это всё в себе и никому не рассказывать — выматывает.

— Мне можно доверять. И Хайдесу тоже, ты знаешь, — она кладёт голову мне на плечо.

Я обнимаю и, с лёгкой болью внутри, целую её в волосы. При этом взгляд сам рвётся к Хелл. Она смотрит на нас, без выражения; поймав мой взгляд, нервно улыбается и поворачивается к Посейдону, снова ко мне спиной.

— Ребят, пойдём на автодром? — подпрыгивает Лиам так резко, что Зевс вздрагивает.

— А я бы на колесо обозрения, — говорит Коэн. — Давайте разделимся?

Мимо визжа, пробегает стайка девиц, и у меня срывается рык. Ненавижу луна-парки. Вообще ненавижу места, где от тебя ждут веселья — давит.

Зато я обожаю высоту. Люблю быть над всем этим, хоть на пару минут — и чувствовать себя больше мира. Так что колесо — единственная карусель, которую я терплю.

Я догоняю Коэн и Хайдеса; с нами идут Хелл, Афина и Гера. Посейдон, Лиам, Зевс и Гермес сворачивают к бамперным машинкам.

Иду позади, поэтому не пропускаю, как Хелл бросает взгляд на киоск с картошкой и сэндвичами. Делает так уже не раз за вечер, и мне хочется спросить, голодна ли она, и почему так. Не могу — поймёт, что я не могу от неё отлипнуть.

Но любопытство гложет.

Встаём в очередь за билетами. Афина с Герой трещат без остановки — подружились будто сто лет знакомы. Хейвен из кожи лезет, чтобы разговорить Хелл, но та как будто растеряла прежний запал.

До нас остаётся всего трое, и тут Хелл делает шаг в сторону и выходит из очереди:

— Простите, не могу. — Всем её телом читается дискомфорт.

— Что-то не так? — спрашивает Гера.

Хелл запрокидывает голову и смотрит на колесо обозрения во всю его высоту.

— Я… — вздыхает. Опускает взгляд, но волосы стянуты в два хвостика, и лицо, как она надеялась, они не прикрывают. — Я не люблю колёса обозрения. Всегда боюсь, что какая-нибудь деталь отвалится — и меня размажет об асфальт.

Хайдес хмурится:

— Ну да, спасибо за подбадривание.

Хелл выдавливает виноватую улыбку:

— Простите. Я подожду вас на той скамейке, — сообщает и уходит.

Тем временем подходит наша очередь. Тётка в возрасте жуёт жвачку с открытым ртом и уставится на меня.

— Пять билетов, — говорю. Достаю кошелёк и плачу за всех.

Раздавая билеты, я невольно смотрю поверх плеча Афины. Хелл сидит на скамейке — нога на ногу, руки в карманах куртки.

Иди на колесо обозрения. Единственное, что сделает эту ночь хоть как-то сносной.

И вместо этого я прячу свой билет в карман джинсов и ухожу в противоположную сторону. Гера окликает — я машу: мол, отстаньте.

Но к Хелл я не иду. Обхожу по большому кругу, чтобы она меня не заметила, и останавливаюсь у фастфуда. Очереди нет, заказываю сразу коробочку картошки. Соус — майонез. Не знаю, любит ли она майонез, но обязана любить. Майонез вообще должен быть любимым соусом к картошке у всех, всё остальное — вкусовая порча.

Она меня не замечает, пока я не сажусь рядом, с картошкой в руках. Внутри торчат два шпажки — чтобы не испачкаться.

— Что ты делаешь?

— Не захотелось на колесо.

— Не любишь высоту?

Отвожу взгляд от её гипнотических глаз:

— Я обожаю высоту, — шепчу.

Хелл искренне удивляется:

— Серьёзно? А если рухнешь?

Киваю в сторону кабин. Люди рассаживаются. Какие-то рассчитаны на четверых, какие-то на двоих, есть и на троих.

— Вообще-то ты не совсем не права. Надо было позвать Аполлона. Его шевелюра всех бы поймала, если что.

Она хмурится.

Точно.

— Аполлон. Ну, знаешь? Брат Лайвли, который не стрижётся со времён Второй мировой.

К моему удивлению, Хелл запрокидывает голову и хохочет. Я смотрю, разинув рот. Это не тот смех, что был у неё с Посейдоном. Не знаю, хорошо это или плохо.

— Картошку? — пододвигаю коробочку.

Хелл дёргается, будто я наставил на неё пистолет:

— О, нет, спасибо. Не хочется.

Беру пальцами одну, макаю в майонез, отправляю в рот.

— Не хочется? Точно?

Она качает головой. Ненавижу себя за то, что загоняю её в неловкость, и ещё больше — за то, что не собираюсь отступать.

Надо открыть карты.

— Странно. Ты весь вечер косишься на ларьки с едой. Денег с собой не взяла?

— Именно, — выпаливает. Врёт. Я сам подкинул ей отговорку, о которой она не подумала. — Не люблю, когда за меня платят. Чувствую себя должной и… нет, вообще нет. — Неловко улыбается.

Я улыбаюсь в ответ, ни капли не поверив:

— Отдашь, когда вернёмся в Йель. — Снова пододвигаю коробочку.

Хелл смотрит на картошку, как на смертельного врага и одновременно на то, чего хочет больше всего. Уже тянется шпажкой, как вдруг замирает и впивается в меня взглядом:

— Подожди. Ты сказал, что любишь высоту. Почему тогда не пошёл?

— Тщеславие Хайдеса Лайвли само по себе может обрушить эту чёртову конструкцию. Не надо испытывать судьбу.

Хелл опять смеётся. Либо она смеётся над всем, либо я смешнее, чем думал. Никто другой бы не рассмеялся. Может, ей просто хочется быть вежливой.